На главную
 
 
СОЗВУЧЬЕ СНОВ
Татьяна Кайсарова
2019
изд. Стеклограф



 
  
 

 
  
 



ПРЕДИСДОВТЕ

УСЛЫШАТЬ ТИХИЙ ГОЛОС БОГА...
.......................................................

В японских хокку обязательно должно присутствовать «сезонное слово». У Татьяны Кайсаровой лирика привязана к временам года, следуя за «сезонами души». Поэтесса тонко чувствует не только природу, но и отзывающиеся на неё эхом нюансы и извивы человеческой изменчивой натуры. Однако надо всеми переменами у Кайсаровой парит и царит неизменность Духа, стремящегося к своему истоку – Богу и Абсолюту как Высшей Природе. В её стихах мир горний не просто отражён в мире дольнем – он в нём растворён.
Поэзия Кайсаровой при этом отнюдь не страдает выспренностью и тривиальным романтизмом. Она похожа на драгоценную ткань, которую так приятно пропускать между пальцами, наблюдая её складки и метафоры, образы и сверкания. Такая поэзия – с метрами и рифмами, с тончайшим анализом психологических движений – нынче в дефиците. Быть может, потому, что стоит она вне времени. И измеряется только личностью того, кто принёс её в мир.

Я знаю: растворяется и длится
тугое время – в стынущей воде,
в пустопорожнем тиканье синицы,
и облаков несметной череде.

Лирика Кайсаровой, несмотря на свой вневременной (всевременной) характер, кажется, изливается из античности и золотого века русской поэзии. Но при этом поэтесса не чурается реалий третьего тысячелетия, напротив, она бесстрашно выходит им навстречу. Её ментальное оружие – поэтическое слово, магическая серебряная игла синэстезии.

Душа не строит мифов. За окном
рефреном проплывают купола,
и память, как в пространстве дождевом
блуждающая тонкая игла.

Медитативная лирика не скрывает здесь своих истоков. Природа, Бог, Любовь предстают в ней нераздельными, точнее, перетекающими друг в друга, взаимозависимыми и взаимоотражёнными. В качестве подтверждения хочется привести не цитату, а стихотворение «Когда-нибудь, в ином предместье Бога…» целиком. Стихи Кайсаровой, кстати, по большей части кратки, но при этом весьма «смыслоёмки», насыщены эмоциями и символами. Итак:

Когда-нибудь, в ином предместье Бога
мы будем живы. Живы ли? – Не суть…
Между мирами узкая протока
нас вынесет с тобой куда-нибудь.

Там будет синий вереск, и осока
сомкнёт ножи, чтобы не ранить ног,
заоблачного пуха поволока,
кудрей не задевая, проплывёт.


Остынет чай, растает звёздный лёд,
устанут волны биться у порога,
и даже птица певшая замрёт,
чтобы услышать тихий голос Бога.

Белый, шёлковый, муаровый, светлый, тихий, серебряный – лейтмотивные эпитеты миров Татьяны Кайсаровой. Неволя, сон, берег, поток, тень, игла, звезда, пламя – лейтмотивные слова-состояния… И всё это – о любви. Любви земной, любви небесной:

Во всей вселенной не найдётся места,
не названного именем твоим!

История любви начертана пунктирно. Она мерцает и сквозит в строках, между строк, она витает над ними. Но острый глаз поэтессы и в этой сфере подмечает знаковые детали, сочетания вещности и вечности:

Кто ты мне? Под какими ветрами твой разум
созревал, усложняя структуры программ?
Обжигают гортань новых слов безупречные стразы
и натянута полночь незримой струной до утра.

«Всё во мне и я во всём» – эта строчка Тютчева могла бы стать эпиграфом к творчеству Татьяны Кайсаровой. Настоящий, большой поэт, она ещё и обладает уникальным даром вести постоянный диалог с окружающим миром. Пишет легко и много, как будто страшится потерять счастливую связь с мыслящей вселенной. Шутка сказать, перед нами уже семнадцатая книга её стихов!
И книга эта искрится радостью бытия, но в каждом миге, в каждой секунде наслаждения есть незаметный, постепенно проступающий привкус печали, словно звенит издалека тот самый чеховский «молоточек». Поэтесса мудра, ей открыты и горькие истины. Жить, невзирая на их вечный конвой, – вот главное умение её лирической героини. Умение, которым она щедро делится с нами, своими читателями.


Татьяна Виноградова,
кандидат филологических наук,
член редколлегии
международного альманаха литературы и искусства
«Новая среда»

1. ПО НАИТЬЮ
...........................

ДВОЙНИК

Давай, двойник, с тобой и в этот раз
про всё забудем, сидя у камина.
Вечерний чай, душистая малина,
морошка, музы… северный Парнас!
Окликнем заблудившуюся тень
спросить: который час, который день?
Молчок. Из сада крикнет птица.
Медлительная царственная лень
по жилам тёмным мёдом заструится,
сакральный мир поднимется с колен.
И ты простишь, двойник, мой странный дар
легко, не прибегая к укоризне –
он всё, что я имею в этой жизни
как милость и как высшую из кар.


ДУЭЛЬ

Сходимся. Иду к тебе навстречу,
Родина, и выстрел – за тобой.
Небо опускается на плечи,
И туман сгущается седой.
Уши заложило, словно ватой.
Твой прицельный залп неотвратим!

................................................
И души дымок голубоватый
Хочет слиться с небом голубым.


Я ПОЙМУ

Светило билось в ставни. Таял лёд.
Разматывал пространство вертолёт –
будил и мучал. Но твоя ладонь
у кромки сна оберегала вечность.
А мартовского утра белый конь
и пёстрый муравейник человечий,
и в окнах полыхающий огонь,
в оглохшую от звуков тишину
вливались по веленью твоему.

Всевышний, дай безумием своим
разумности бесспорное начало!
О том, что вдруг послышалось двоим
нам твоя птица вещая кричала:
надрывно, неотрывно… Тишину
терзая отголосками косыми.
Дай, Господи, безумью своему
достойное пожизненное имя!
Произнеси беззвучно. Я пойму.

***
Чёрной кошкой брожу лабиринтом неоновой ночи,
чтоб не видеть, что рвёт звездопад навесной потолок,
невзначай не узнать, что фантомы судьбы мироточат,
а с вершины погоста в Аид нескончаем поток.

Эти крики химер. Эти споры глухих и незрячих.
Мрачный кастинг гримас у барьеров игорных столов,
там, где выхода нет, а безвыход давно обозначен
для испуганных стад – поголовья обоих полов.

Пустота. Копошение мытарей в сферах…
О слепой поводырь, отпустивший поводья, – беги,
пропадай! Ты уже обезумел в безверье,
и с тобой одесную сидят не друзья, а враги!

***
Спасенья нет скрывающему фигу
от сглаза, от навета… Быть беде!
В угоду тектоническому сдвигу –
рассудок легче щепки на воде.
Когда беда у ног, у изголовья,
внутри тебя – разломом на разлом,
не время помнить, что звалось любовью,
что было до и станется потом.
Пока с «Цветами зла» слепец Бодлер
на Вербное спешит к подножью храма,
всё сгинет, от Помпеи до Химер,
затерянных в пожаре Нотр-Дама.
Горят на протяжении веков
за блуд и ложь, и тёмное похмелье:
Успенье у онежских берегов
и скорбный ряд церквей черноземелья.
Что алчные? Не пробуя молиться,
торгуют Божьим даром – продают
всю соль земли – затем, чтоб в Божий суд
пустыми черепками расплатиться.
Поэзия – созвучье духовых,
сиянье медных, благозвучье струнных…
Блуждаю в странных полночах твоих –
пророческих, безумных, полнолунных.
Господь, прости: нестроен звукоряд,
размыты и развеяны мотивы...
Как храмы на земле твоей горят
в мирской глуши! А мы покуда – живы.

***
Февральская Москва. Мороз. Закат.
В прохладной кухне – запахи лимона,
пустые чашки, брошенный салат…
И надоевший зуммер телефона
откуда-то, с открытого балкона,
кого-то призывающий стократ.

Смахнуть бы этот пёстрый карнавал
в полуоткрытый зев посудомойки…
Зовёт подушки тающий овал
и покрывало холостяцкой койки,
чтоб заманить в объёмы тишины.
Но мы вольны тогда, когда вольны!

Он вспомнит всё: прохладный коридор,
щемящий звук оконных переборок,
её слезу, отчаянье, укор…
Нет, непомерный круг её укоров
и вздохов беспорядочный повтор.

Свеча погасла. Отрицая сон,
бессонница, как яростная птица –
безумный Феникс, бьётся у окон,
кричит и не вольна остановиться.

Нет, он не плакал. Он переживал
о том себе, который половина
её души, её кольца овал,
её Геракл с душою андрогина.

***
Мы странники густых дорог,
в повозке в сотню «лошадиных».
Репей в обочинах продрог,
и плач ручьёв в низинах
дождинок впитывает ритм
для мелоса ночного.
Из крон непрочен дождевик,
но не найти иного.

А в нашем временном дому,
в потёмках деревянных,
судьба оставила суму
для странствий окаянных.
От столкновенья звёзд во тьме
в полёте бестолковом
мелькают сполохи в окне
и… падает подкова.

Под завывание ветров
и в панике стихий
не вымолить у Бога слов
на вечные стихи.


***
Не случайно всё случайное.
Растворяет свет строку.
Солнца золото сусальное
кроет ближнюю стреху.

Вольнодумцы, сопричастники,
соискатели судеб,
вакханалии участники
накрошили в водку хлеб.

Жили, пили муть медовую
у безликих берегов.
Святословье своимсловием
заменили в снах богов.

И, поигрывая рифмами,
от заката до утра
грелись с музами и нимфами
у славянского костра!

***
Я нашла эту музыку в тёмном вместилище кофра.
Там, среди CD-дисков и прочих носителей истин –
лекций юного Юнга, делических опусов Грофа –
белоокая флешка внезапно легла по наитью.

О, какое блаженство услышать рапсодии Листа,
угождая душе до невидимой грани рассвета.
Здесь сухое вино белой ночи по рощам разлито,
а навстречу бежит босоногое краткое лето.

Тут, в другом измеренье, так сладостно падать на дно
золотого кольца нереальной языческой ночи,
где Перунов огонь жаркой лаской тревожит окно
и взволнованный Лист расставаться со мною не хочет.

БОР

Мой сонный бор – приют сосны и ели,
стократно отражённый в зеркалах,
затерянный в туманном беспределе,
подножье утра превращает в прах,
сжигая ночь в слепом огне метели.

Здесь звуки флейты, словно Божий знак.
Размыты горизонта переправы.
Перехожу на низкие октавы,
тринадцатый минуя зодиак –
змеиные заснеженные травы.

Лазурь и охра, охра и лазурь…
Просевший снег теснится у обочин.
Бредут стволы в белёсых дебрях ночи.
Лукавый леший – рыжий балагур –
резвится и отчаянно хохочет.

НОЯБРЬ

Тоску тоскую! Заменю
хрусталь на черепки из глины.
Свои привычки изменю
назло! И что мне именины –
мятежный снежень в январе?
Сосед лукавый – плут поддатый!
Его ноябрь в календаре
не отмечаю красной датой.

Ночную звёздную пыльцу
мукой рассыплю по тарелке…
Мне колкий снегопад к лицу.
Часов надломленные стрелки
Совсем не портят циферблат.
Весь мир – лишь колесо для белки,
и дни вне времени летят!

***
Оскальтесь, безумные, бейтесь, глумитесь,
но скорбные платья готовьте для жён.
Проявленным адом ночами дивитесь –
тропинка полога и факел зажжён.

В искусственной тьме нет щелей для рассвета.
Шершавою ложью болотный туман
заполнил расселины Божьего лета:
обман на обмане, в обмане обман.

А танцы над бездной тревожней и круче.
Беснуются стаи шального огня,
летят, но слепое величество Случай
пока охраняет тебя и меня.

***
Как горек кофе, как пресна вода,
пустые обветшали невода.
В полёте рвётся в клочья змей бумажный,
и только мой дворец многоэтажный
щербат и стрельчат на семи ветрах,
а у подножья ветер гонит прах.

Забавно с высоты глядеть на мир!
О собеседник мой, Вильям Шекспир,
«быть иль не быть?» – вопрос совсем простой:
нет ничего за вечной пустотой!
Так принимай условия игры:
в ней хаос дней безумней, чем пиры.

Ты вдруг поверишь, что в смиренье скал
предчувствие беды предугадал,
что отличить безумье от любви
нет времени – короткий миг лови!
Смотри, здесь рыбы мёрзнут с потрохами,
прости, что говорю с тобой стихами,
что всё ещё стихами говорю,
пролистывая будни к январю.

Былых страстей разбитое стекло
давно пожухло. Время утекло
Любовь, Вильям? Однако список пуст –
не слышно откровений юных уст,
лишь луч надежды сквозь просветы дней –
белее снега, облака белей,
и ближний сад укрыт пуховиками…
Прости, что я не белыми стихами,
но всё ещё стихами говорю,
пролистывая будни к январю.

***
Этот сон, этот ворох теней – западня.
Непрерывные вспышки рассветов и музык.
Кто ты, вечный, однажды избравший меня?
Твой глухой коридор бесконечен и узок.

Ежедневная мука: подняться с земли
и пытаться взлететь, и упасть в одночасье,
на взметнувшейся трассе очнуться в пыли,
чтобы вечно искать и придумывать счастье;

перекраивать жизнь, пересеивать дни,
замышлять витражи в одножизненной келье,
где за окнами звёздные гаснут огни
и свечные огарки чадят еле-еле.

***
Предновогодье. Таинство. Канун
иного, неизвестного начала.
Смещенье звёзд, исчезновенье лун,
миров и рас, и ближнего причала.

Пусть голос, невесомый и родной,
продляется всевышней благодатью.
Спит бренный мир под белой пеленой,
под этой первозданной неоглядью.

Нет выше счастья, наказанья нет,
чем, эфемерный луч зажав в ладони,
предугадать мучительный ответ
в плену полифонических гармоний.

ПРАЗДНИК КРЕЩЕНЬЯ

Белел подтаявший январь,
снежинки колкие глотая,
и к полнолунью календарь
стремился, листья обрывая.
И нам хотелось всё отдать,
всё скинуть и принять, как участь,
крещенья светлую печать
под зимнею звездой колючей.
И может быть, сам Бог убрал
замки, условности, запреты,
чтоб жизнь, как огненный кристалл,
неслась и падала кометой!

Искрилось белое вино,
взлетали и звенели чарки,
и всё, что было нам дано,
мы принимали, как подарки!
Да, мы любили целый мир:
огонь, еду, вино, друг друга…
Нам подарил крещенский пир
сам Бог в священный час досуга!

Дышала баня жаром дров,
на камешках вода кипела,
и снежный разорвав покров,
мы остудить пытались тело.
Вершился пир во славу дня –
без сервировок и жеманства,
и кто-то лёгкую меня
бросал в крещенское пространство!

***
Подножье сна и неба… Белизна
замешана на многоцветье клёнов.
Асфальтовая проповедь слышна
у изгороди парков удивлённых.

Осколок солнца – огненный кусок
внезапно догоревшего светила,
и вспыхнувших окраин поясок,
как лёгкая мигрень в долинах Нила.

Я улечу внезапным сквозняком.
Не названы пути и незнакомы.
Хорал осенний, световой излом,
уносит боль с подножий сна и дома.

***
Когда бы не ночь, и не ливень теней,
я тщетно искала б подобие дней –
неточных, наверное, серых и стылых –
среди вечеров и рассветов унылых,
в безмолвных подвалах окрестных дворов,
в провалах не явленных взору миров,
в лесах ностальгий по небесному дому
и этому – спящему – дому земному.
Но падает полночь в земные сады.
Нелепого сленга скупые следы
смывает вселенских окраин вода
и в мутной реке унесёт навсегда.

***
Филёвской поймы холоден туман.
Аккорд кленовый осени тревожен:
пусты аллеи, воздух первоздан,
шаг тороплив и выход невозможен.

Пытаться ли на пике высоты
парить, не ощутив преображенья,
не распознав бессмертия черты
пред ужасом внезапного паденья?..

Мой арлекин, темны объёмы дней.
Не распознать порога ожиданий.
Вершится путь в седой голубизне
кораблика восторгов и желаний.

Перешагнув порог, замри, замри!
Не торопи бесценные мгновенья.
Московских вечеров поводыри
застынут в потаённом изумленье.

***
Читай меня, недолгий спутник мой.
Читай ещё, коль позволяет зренье.
Не вспоминай ушедший век рябой
и сонное слепое поколенье.

Ещё его купальщицы наги
на крымском берегу горячей суши,
ещё слышны чугунные шаги.
Но дальше – всё рассеянней и глуше.

Смотри, смотри! И мы летим куда-то
с попутным ветром, ливнем проливным…
И к тем каштанам больше нет возврата,
где переулок с именем моим.

Мятежный ангел потаённым светом
для нас не обозначил берега,
и вместе с нами падает планета
в заоблачные райские стога.

СОНЕТ

Так хóлодны осколки хрусталя
за дождевым стеклом вчерашней ночи.
Плывут и тают ближние поля,
намоленные лики мироточат…

Я жду, когда откроется земля,
чтоб убедится в сотый раз, воочью,
как в безнадежье никнут тополя
и звёзды убегают многоточьем.

Как остывает тёплый дым. Молчи.
Всё так конечно, временно и тленно,
что тает время в пламени свечи,

и исчезает всё, что сокровенно.
Но слышу Слово, тонкое, как звук,
как лёгкое касанье нежных рук.

СЕНТЯБРЬ

Невыносимы ноты сентября:
Закат короче, пасмурней заря.
Качает ветер кроны у обочин,
и только одиночки-грибники
ещё, как раньше, на подъём легки,
но ночи холодны и дни короче.

Пожалуй, если долго смотришь вдаль,
созвучнее молчанию печаль.
Теряют вес предметы и тела,
и тени, силясь обрести объём,
ощупывают ближний водоём,
но не узнают, что вода светла.

Любовь? А что любовь, и ненависть, и боль?
Уймись, душа, и больше не неволь.
Уже сентябрь и выводы печальны.
Ожог крапивы ощутим едва,
не ловит слух остывшие слова.
О мой сентябрь – канон исповедальный!

***

За гранью тьмы и боли проливной
безмолвие, поросшее тенями,
безумие, отвергнутое снами
и весь невыносимый непокой.

Не стой у этой ниши. Отвернись!
Иди туда, куда глаза взглянули.
Ищи свою потерянную жизнь,
в её озёрах звёзды утонули.

В её лесах немые бродят сны,
ветра и росы спят в полях незрячих,
над горизонтом две звезды горячих
молчанием твоим удручены.

ТА МУЗЫКА ТВОЯ

Та музыка твоя – слепые взрывы
огней не управляемых с небес.
Так, после влажных поцелуев, лес
безбожно жалит молодой крапивой.

Играет Бах. Рассыпаны листы.
Душевный сплин – напрасная морока.
Вода качает ноты. Выжат ты –
и пуст, как жмых. Мир скучен до зевоты.

Сосновый бор, как взвод сторожевых,
заставой у обочины дороги.
Две ошалевших точки световых,
две нервных фары в унисон тревоге.

И чьи-то голоса кидают медь,
о чём-то просят, царствуя в эфире…
А надо бы на время замереть
до полного сиротства в сонном мире.

***
Смиренны облака. Туман на нет
сошел. Слюда и глянец. Сотни лет
здесь будто бы не правило светило,
не затевало свой солнцеворот,
не двигался планктон в потёмках ила,
не замедлялся времени полёт.
Возможно, всё изменится, но всё же:
затмение зрачков, лукавый дым,
на сон и наваждение похожий,
как полный морок лун неотвратим!
Невольный крик. Сухой мороз по коже…
Всевышний, назови его своим,
спаси и сохрани сей мир, о Боже!

***
В иные сферы ухожу словами,
шагами невесомыми, душой
парящей, верою и снами,
безумием, молитвою шестой

и обнимаю свет шестью крылами,
и слышу, как заплакал Серафим
над первыми незрячими словами –
мерцающим подобием своим.

Я знаю: растворяется и длится
тугое время – в стынущей воде,
в пустопорожнем тиканье синицы,
и облаков несметной череде.

И жажда слов уже невыносима –
в строку ложатся сны и миражи,
и крики уток, пролетевших мимо,
внезапны, как волнение души.

АВГУСТ

Вот и всё. Теперь Валдай и Вечность
венчаны дорогой в небеса.
Плакала рассветная роса,
проклиная жизни быстротечность.

Ночь, стараясь не глядеть в глаза,
рисовала странные сюжеты.
Собирая мысли и слова,
тщетно собирая пазлы лета.

Грусть смывая шёлковой волной,
август плыл сквозь восковые кроны.
Плыл поминовеньем и виной,
наполнял печалью проливной,
чем-то неземным и потаённым.

СОНЕТ ПРОЩАЛЬНЫЙ
К. К.
Как белых снов парное молоко,
твоё лицо – слепое сновиденье…
Реально ли дотронуться рукой
до вечности слепящего мгновенья?!

Уйдёшь и вновь появишься легко.
У тонкой свечки вспыхнет оперенье
от шороха невидимых шагов
и отголосков храмового пенья.

Безгрешен ли? Подсудным – не судить.
Строку на откуп отдаю перу,
и чистый лист из белых снов беру,

прошедшего отбеливая грани…
«Ты будешь жить», – шепчу в самообмане.
А будешь ли – Всевышнему судить.

***
Закрыты створы. Невозможен взлёт.
Телец, Плеяды, звёзд столпотворенье
Туманны сфер тугие обрамленья,
и Млечного пути подвижен лёд

До боли, до мурашек, до слезы
непостижимо время ожиданья
у самой кромки взлётной полосы
спрессованного вечностью молчанья.

И вдруг случайно ощутишь полёт –
немыслимый, безудержный, мгновенный,
как будто Он, невидимый, зовёт
тебя в пустые комнаты вселенной.

***
За полночью, за тьмой, где поворот
к другому краю медленной разлуки,
где дымка белокурая плывёт
и спят иные шорохи и звуки, –
там возникает краткое мгновенье
на гребне невозможной тишины,
безумное слепое притяженье,
и ощущенье счастья как вины…

***
О мальчик мой, всё так не просто.
Не так всё просто в этом сне,
где жизни мерзкая короста,
как грязь на лобовом окне.
Там, где скупые брызги света,
пустые белые глаза
забывшего дорогу лета
и выцветшая бирюза
так и не познанной вселенной
внетленной, внеберестяной,
невидимой, несовершенной…
Как странен гомон за стеной:
там кто-то пел, как будто плакал,
напрасной мучился виной,
а вечность знаком зодиака
свернулась в банке жестяной.

***
Вчерашнее солнце взойти не успело,
но слышно, как воздух предутренний тих,
как тёплую радость с ладоней моих
ты ловишь дыханием спящего тела.

Хрустящие пчёлы прошедшего лета
янтарным подарком покоятся в раме,
и где-то в межкнижье букет сухоцветов
белеет хранителем истин недавних.

Пока ещё мысли оспорены снами.
В ресницах покоится клинопись взгляда,
а Бог безымянный поистине с нами,
и этому чуду названья не надо.

***
Мелодия усталая, немая.
Вчерашний дом, заброшенный этаж.
шагнуть в окно и падать, обнимая
холодный воздух. Горький пилотаж
в притихшем небе. Скомканная фраза.
Чужая тень в распахнутом окне.
И отголоски медленного джаза –
в осенних листьях, в памяти, во мне.

СТРАННАЯ ПТИЦА

Здесь всё и без моей строки синхронно:
стволы – с тенями, с ветром – тишина
сосновый берег – с утром полусонным,
и за волной скользящая волна…

Вдруг шорохи у самого лица –
волненье, потрясение, испуг.
С длиннот небес, не знающих конца,
слетела птица и коснулась рук.

Как чайка, остроклюва и бела,
внезапна и порывиста, как свет,
сомкнула два трепещущих крыла,
как ангел, охраняющий от бед.

Светились перья из огня и льда,
и лёгкий шаг не оставлял следа…



***
Вдохнув любовь ворсистых влажных крон,
стою спиной к излучине реки.
О нет! Она не Стикс, не Ахерон –
в ней дремлет гладь нежней твоей руки.

Нет, не нежней! Я таю в зеркалах
речной долины. Сонной тишины
прохладен шёлк. Янтарная смола,
как символ исчезающей луны.

Внутри блаженства светоносный Бог
приносит запах клевера. На склонах
бодрит полынный горький ветерок,
и пахнет мятой в рощах полусонных.

Легко парить в звенящих зеркалах
в готическом гранёном полумраке,
в тринадцати взмывающих ветрах,
в тринадцатом змеином зодиаке.

ЛЕТО

Вот и проснулось. Уткнулось в окно
жаркой макушкой – пылающим садом.
Вновь сухостою гореть суждено,
коль не захочешь рассыпаться градом.

Что же, стекай раскалённой волной
с волжских высот до перуновых впадин…
Дальше со мной, дальше – только со мной.
В русую полночь наш путь неогляден.

НЕ ПЛАЧЬ, СЕСТРА

Н. Л. Ф.
Не плачь, сестра моя, уже чадит
седой рассвет и гаснут фонари.
Саднит гортань при каждом новом звуке.
Фальшивый аналитик-эрудит,
завистник, смерд, заламывая руки,
нелепицу вещает до зари.
Но не печалься – ты не слышишь ложь.
Найди свой храм в пенатах вечных истин.
А тут – лишь балаган, обманный свет,
давно затмивший будничную тьму.
Печаль твоя и нежность ни к чему –
кругом лжецы и снобы, прочих нет.
Средь умников фальшивых не найдёшь
учителей, забывших о корысти,
о зависти к таланту и уму.
Сестра моя, им Правда ни к чему!

ПАМЯТИ ПОЭТА

Ф. Филиппову

В ночных озёрах пепельная грусть
туманной взвесью над водой застыла.
Ты уходя промолвил: «Не вернусь…»
И дрогнула звезда у кромки ила.

Крошил рассвет извёстку с потолка
в поля потустороннего причала,
а рядом совершенная строка
твоих стихов отчаянно кричала.

Читаю, отгоняя пелену,
не различая где роса, где слёзы,
у дальнего прошедшего в плену,
в ином саду твоих стихов и прозы.

***
Просыпайся. Это утро.
Это утра тонкий свет!
Ночи бархатная пудра
осыпается в кювет.

Это утро. Сонный север
тронул ветром берега.
Покидают росы клевер,
кромка светится, нага.

Дым сомнения и веры,
странных мыслей облака.
Боги, ангелы, химеры
тянут мифы сквозь века.

На обочинах вселенной
растворяются миры.
Гениальности и лени
встречи тайные остры.

То ли вкрадчивая вечность,
То ли таинство весны?
Исчезающая млечность.
Наши встречи сочтены!

***
Ни ближние дома, ни пропись дали,
ни старые прибрежные сады
здесь небеса ещё не открывали –
всё спит в туманном крошеве воды.
Недолог миг. Другая ипостась
не длится по желанию и вечно…
В ней что-то необычное о нас,
как и о птицах, – слишком быстротечно…
И жаль, что не откроется сейчас.
Однако за окном всё ярче суть.
Придворный китч и спесь пригородская,
пустых дворов отчаянье и грусть –
безжалостны, как истина нагая.
Но время, подожди ещё чуть-чуть…
Последняя песчинка утекает.

***
Рассудок бредит темнотой
и светом, пламенем, прозреньем.
Летают сквозняки и тени
бесшумно в комнате пустой.
Мятежна мысль, но нет преграды
потоку образов и снов.
Голубка-ночь, открой окно –
и больше ничего не надо.
Там, где-то в глубине, на дне
встревоженного подсознанья
рождается одно желанье –
коснуться истины извне.
– Неузнанный, неповторимый!
Я чувствую: твоя рука
ложится, призрачно легка,
и как судьба неотвратима.
Я слышу: возникает звук,
то пропадёт, то вспыхнет снова…
Но нет! Пока ещё не слово –
душа настраивает слух!

***
Скорей бы сумерки! Ленивая жара
стекает светостоком в водоёмы.
И строки возле вечного пера
расплывчаты и сонно-невесомы.

Но тайных струн коснулась стрекоза
и, начиная со случайной ноты,
прохладна, как нежданная слеза,
мелодия заполнила длинноты

тенистых просек, выцветших холмов,
слезящихся смолой стволов сосновых,
могучих ледниковых валунов
и долгожданных сумерек лиловых…

Мне видится, как, жаркою волной
тревожа кромку ила у причала,
она невольно колыбель стихов
с невероятной нежностью качала.

***
Когда вдоль ночи тёмной точкой
уходишь в никуда, в рассвет,
такой неявный и неточный,
которому названья нет,

когда находишь ход окольный
в пасьянсе бора и озёр,
где тусклый профиль бани чёрной –
береговой волне укор,

то попытайся обернуться
назад, куда-то вдоль руки,
вдоль памяти… щеки коснуться,
законам логик вопреки.

Прильни, не дай себе очнуться,
и ты поймёшь, что невесом.
А солнца тоненькое блюдце –
совсем не солнце – просто сон!

***
Так непривычно по ступеням – вниз,
по кромкам рифм твоих – ко дну Аида.
Глухие звуки – ни теней, ни лиц.
Двойник, мне страшно. Не таи обиды.

Я выбрала, я плачу, я плачу
слезами, тёмной горечью, утратой,
случайной встречи вымученной датой,
и… неповинной шеей – палачу.

Послышалось, или звонили в дверь?
Встречай. Она к тебе, твоя отрада!
А я открою счёт своих потерь.
Хранитель, слышишь, утешать не надо.

Спешу в себя корнями прорасти,
и, восходя над внешним и тревожным,
немыслимое вслух произнести.
Ты думаешь, что это невозможно?

Но всё возможно. В этом жизни суть!
Попробуйте оспорить, кто-нибудь.

МАРТ

Пора в астрал. Горит и тлеет март,
куражится, и празднует, и плачет.
Мой март, ты знаешь, что немало значат
любовь земная и мгновенный фарт.

Диктуешь, шепчешь и творишь добро,
печалишь затянувшимся молчаньем,
холодное бросаешь серебро
по просекам и гребням мирозданья.

И льётся свет из поднебесных ставен,
пронизывая данность ноосфер.
Одною верой станут сотни вер –
одной молитвой полусонных спален.

Глядишься в окна? – Я приму, ты знаешь.
Всплывай и длись живительными снами.
Запомню всё, что было между нами,
и передам, едва касаясь клавиш.

***
Глаза открою: вереск, берега.
Смотрю, как тает ворох звёздной пыли.
Медлительная млечная река –
светла, и горизонты не остыли.

Чаинки чаек липнут к валунам.
Рябит в глазах. Рассвет сосновый колок.
Я вспоминаю, как навстречу нам
летел дождя неудержимый полог…

И слёз поток, не находя преград,
стремился в заповедные пространства,
пытаясь растворить ментальный сад
лукавого непостоянства.

***
Трава темна, но бел линялый полог.
Иду, не различая росный путь.
Несносный век, он, как и жизнь, недолог,
в глаза не успеваешь заглянуть
любви, разлуке, матери своей.
Уходят дни, сгоняет накипь ветер,
как стаю бесприютных голубей,
и лишь тоска становится слабей.
А ты? Ты разве не заметил?

Но в розовых очках… О Боже мой,
и вовсе не заметишь горькой фальши.
Не говори, что холодно зимой.
Потерянный в пространстве вестовой
не ведает, что станет дальше.
Купи себе на грош глоток вина,
смотри, как мотыльки летят и млеют.
Прости, ты слеп, и не твоя вина,
что смертным суть земная не видна.
Им ближняя обочина милее.

ЧУДО

Луна промеж блинов скользнула в блюдо,
и сонный лик её, слепой и сладкий,
разглаживал промасленные складки
румяного языческого Чуда.

Гречишный мёд, сметанная прохлада,
и магия движения, и словно
вершилось чудо сотворенья слова
и чудо завершенья снегопада.

Давно готово скорое прощенье.
и никнет ночь, не отвлекая снами.
Случайные слова приходят сами,
даруя нереальное смещенье

туда, где берег и трава, и мимо
летит луна на пенном небосклоне.
А тёмная вода и шёлк ладони,
как ласковая мгла, невыносимы.

***
Рябит в глазах от пёстрого лица
ветвистого Садового кольца –
афиш, плакатов, башен, куполов,
тревожных окон, слоганов рекламных,
витрин нелепых, непонятных слов…
Но, матушка Амвросия, но мама,
что видится вам с праведных небес
сквозь парадигму перемены мест?!

Театр: аншлаг, волненье, всплеск оваций…
Финал?.. Однако – смена декораций,
и снова затянувшийся пролог,
глухие звуки и скупые жесты,
подвижен пол, бесцветен потолок,
а впрочем, начинай с любого места…
Желаний ворох, только сеть пуста –
один планктон с подводного куста.

И лишь твоё лицо в тенётах ночи
уже всплывает в растре многоточий
и растворяет в омуте дворов
пустое перемигивание окон,
а травянистый стынущий покров
давно для непредвиденного соткан.
Но наша занавесочка из льна
немыслимым предчувствием полна.

КТО ТЫ МНЕ?

Обернулась зима, позвала шёпотком мотыльковым.
Что ты, белая, знаешь, про сон затаённой слезы?
Тихо падает снег в захолустном мирке бестолковом,
устремляется жизнь к берегам леденящих низин …

Что услышу в безмолвье, кому передам этот шорох?
Заповедная роща в оковах вселенского льда.
Две коротких строки утекли, затерялись в повторах,
и без права на отклик готовы пропасть навсегда.

Кто ты мне? Под какими ветрами твой разум
созревал, усложняя структуры программ?
Обжигают гортань новых слов безупречные стразы
и натянута полночь незримой струной до утра.

***
Когда-нибудь, в ином предместье Бога
мы будем живы. Живы ли? – Не суть…
Между мирами узкая протока
нас вынесет с тобой куда-нибудь.

Там будет синий вереск, и осока
сомкнёт ножи, чтобы не ранить ног,
заоблачного пуха поволока,
кудрей не задевая, проплывёт.

Остынет чай, растает звёздный лёд,
устанут волны биться у порога,
и даже птица певчая замрёт,
чтобы услышать тихий голос Бога.


2. СВЕТ НЕЗЕМНОЙ


***
Волоокий светильник отбросил невнятную тень
в сонный стан мегаполиса нового третьего Рима.
Обернись, моё солнце, в живой темноте – слепоте.
Я устала в толпе задыхаться от смрада и дыма.

Подари мне сегодня заоблачный свет неземной.
Мы увидим рассвет. С нашей лодки видны берега.
Заструится меж нами расплавленный медленный зной,
и не важно, каким поклоняется утро богам.

И не важно, какой этот век, этот час, этот дом.
Пусть летят мимо окон дожди, звездопад, суховей.
Всё белее полоска на сонном запястье твоём,
всё прозрачнее дымка на тайной планете моей.


МЕСТОИМЕНИЕ
(сонет)

Невнятным мыслям в утешенье
качнулся мартовский снежок…
Ты – терпкое местоименье,
тревога, утешенье, шок.

Всё ближе белое круженье,
всё ниже неба потолок…
с тобой, моё Местоименье –
и светлый рай, и тёмный рок.

Не всё так гладко и протяжно
в иных подтаявших краях,
но для парящего неважно,
что там сокрыто в зеленях.

ТЫ – оберег мой золочёный,
Местоименьем наречённый!

***
Упадут отчаяньем в молчанье
непроизнесённые слова.
Первая гроза к земле причалит,
потемнеет первая листва.

Белой ночи трепет стрекозиный
растворит, сожжёт тебя. Дыши
в этом несказанном, двуедином
перевоплощении души!

Растворись до родниковой дымки,
до полночной прихоти грозы.
Бабочки – ночные невидимки –
вспыхнут и замрут у полосы,

полосы слепого притяженья,
грани меж земным и неземным.
Темным мёдом потекут мгновенья,
ускользая с ливнем проливным.

***
О Господи! Холодный ангел твой
не знает и пяти прикосновений
любимого, чей мадригал земной
написан вечной прописью сомнений.

Ты знаешь, Боже, как я дорожу
дыханьем, шёпотом, преображеньем.
На звёздной гуще ночью ворожу
и Млечный путь приемлю в утешенье.

Мы неразлучны промыслом твоим,
квадратным солнцем – оберегом белым.
Скажи ещё, что нужно нам двоим,
и в этом сне, и в мирозданье целом?

***
Майская краплёная обманка
выпадает картой козырной.
Бьётся в берег жестяная банка
отголоском уличной пивной.

Не сердись, душа, что слишком быстро
медленное время раздаём.
Лучше приглядись, как серебристой
чешуёй покрылся водоём.

Птицы-облака летят куда-то,
обживать туманные края,
в сторону карминного заката,
к краю бытия – небытия.

И смеётся розовая дымка,
золотая светится пыльца!
Наше счастье, птица-невидимка,
вьёт гнездо у самого крыльца,

прямо на стопамятной берёзе,
где листва по осени красна,
возле палисадника и возле
настежь отворённого окна.

***
И разговор, и полночь – всё сбылось!
Луна в остывшем кофе. Лимончелло.
Лишь два глотка: не за, а на авось…
Пропали тени – ниша опустела.

Огни исчезли, не успев пропеть
осанну перелётной этой ночи.
Луна, в тугую пойманная сеть,
уйти скороговоркой не захочет,

а будет расточать медовый свет,
как раньше над садами Соломона,
любуясь тем, чему названья нет
в акафистах серебряного звона.

*** А.Н.
Он придумал себе сто программ, сто иллюзий и мет,
и ходил, торопясь всё успеть, вдоль намеченной цели –
по шуршащей листве, чередой опадающих лет,
будто что-то искал, а возможно, искал, в самом деле.

Луны падали в луны. Бесценное время текло.
В хаотичном порыве всепамятство ставило сети.
Заплутавшее счастье ночами стучало в стекло,
но он слишком спешил, и возможно, его не заметил.

А бывали мгновенья в светлеющих летних ночах,
когда нежный туман берега целовал в исступленье,
он воздушную лодку к воде приносил на плечах,
чтоб к несбыточным весям его уносило теченье.

Эта странная жизнь – заколдованный круг бытия,
вся теперь целиком – наказанье ему и награда.
Пусть останется с ним невесомая песня моя.
Будет долго лететь до желанного райского сада.

***
Когда увидимся? Секрет небес.
Как мал наш мир, как бесконечен лес
стволов и крон, не знающих границ.
Смешенье гроз с надмирным хором птиц!

Но встретимся! Апрель разбудит бор.
Янтарь и синь вольются в белизну.
Торжественным звучаньем, до минор,
Шопен загладит мнимую вину

за эту неоглядную печаль,
за наважденье ливней в городке,
где в полночи затерянный рояль
твоей ладонью гладит по щеке.

Пусть длится сотворённый нами сон:
крушенье лун в ослепшую бездонность.
Я слышу, как поёт лазурный лён,
что беспредельность – лишь незавершенность.

***
Ах, милый! Здесь теперь такая ночь:
нежнейшая, как и тогда – точь-в-точь!
Волна слегка касается ступни,
плавучая звезда светла, а выси
с надеждой перелистывают дни.
Мне даже миг без рук твоих немыслим!

Под грузом вод ночное дышит дно.
Как чёрное чилийское вино,
пью эту ночь – сухой напиток боли.
А мысли убегают всё равно
к твоим губам. И падает невольно
слепой луны бесценное руно!

***
В этой комнате тесно-просторной,
в этой гамме серебряно-чёрной,
в этой сохнущей влаге глотка
спят минуты, секунды, века.

В лабиринтах пятнистых окраин,
где восторг покаянию равен,
мы ютимся на краешке сна,
и невнятная речь не вольна,
не равна, не замена молчанью –
так дельфийские мантры звучали
и метался пророческий гул
по губам и по впадинам скул.

Ночь искрилась, белела земля,
падал пульс, доходя до нуля.
А Всевышний глядел из окна,
ведь любовь только Богу видна.

***
Когда в разлуке мы, то не ропщи,
а просто говори со мной молчаньем.
Неповторимой радостью дыши,
воспоминанья промельком случайным.

Куда-то вспять потянутся года,
хмельные дни… и, Боже, даже ночи,
в которые притихшая вода
о нежности шептала, между прочим.

А шорох трав, озвучивая след,
всегда напомнит, если пожелаешь,
магическую сагу прошлых лет,
и сонный лепет утомлённых клавиш.

Ещё увидишь, как пойдут сады
под снегопад от Рождества Христова,
чтобы стоять в Крещенье у воды,
припоминать божественное слово.

Я буду рядом. Помни и молчи!
Горит звезда, и надо б разлучиться,
отпрянуть, разглядеть её лучи,
но этого вовеки не случится!

***
Как хрупок твой мир, как мятежны горячие пальцы,
и миг поцелуя безумно горчит расставаньем,
а руки вольны и несмелы – рабы и скитальцы,
летучие рыбы в немом океане признанья!

В скользящем узоре летящей муаровой ночи,
в ритмичном дыханье небес не ищу утешенья.
Светла моя нежность в рождественской снежной сорочке.
Здесь лунное скерцо – хрустальных грехов отпущенье.

Как пахнут любовью запястья твои и ладони,
и сладость малины лесной узнаётся губами…
а вьюги уносят куда-то, как дикие кони,
рождественский снег, растворяя миры между нами.

ЗВУК ОЖИДАНЬЯ

Звук ожиданья, трепет тишины,
и тот неповторимый лепет дальний
листвы за окнами… и свет весны –
предлетний, неземной, исповедальный.
Слоится грусть. Белёсый коридор
в неоновом дрожащем полусвете.
Душа, перебирая всякий вздор –
пытается забыть про всё на свете,
протягивая шёпот тишины,
сквозь ожиданья проливные сны.

Вдруг – лёгкое дыханье у виска…
и всё… и обрывается строка.

ЖАРА

Немой объём. Здесь царствует жара
от белой двери до безлопастного
крутого «опахала»… И пора
укрыться в тень от марева дневного?

Лениться, коротая выходной,
и повторять интимные словечки,
невнятные, рассыпанные в зной,
сермяжные, простые, человечьи.

И вдруг послышать, как спешат стихи:
сначала – дальним шорохом безмолвья,
и тут же, как буран из-под стрехи –
огнём, безумьем, нежностью, любовью…

И ускорялся мерный кровоток
от музыки давно забытой речи,
пока лениво розовел восток,
и оплывая догорали свечи.

И никла благодатная жара,
уснув у нас в ладонях до утра.

***
Как можно с рассветом не нежить покинутый дом,
где каждый предмет онемел, задохнувшись от боли,
где плед, остывая, дымится парным молоком,
и пахнет ромашками ситец остывшего поля.

Там всё ещё бредит Шопен запоздалой весной
и дышит застенчивый сад первозданным звучаньем.
А снег всё летит и летит неповинной виной,
за считанный миг размывая черты мирозданья.

***
Отпусти! Отпусти его – злые ветра говорят,
повторяя шуршаньем позёмки нехитрое имя.
Отпускаю! Лети по пустым площадям ноября,
по шершавому насту в угрюмую полночь предзимья.

Не уснуть, не опомниться, только стекает слеза,
на щеке каменея, и утро ложится распятьем.
Кто сказал, что от лазерной вспышки прозреют глаза,
коль ноябрь за окном – наизнанку одетое платье?

ПРОСТО ДОЖДЬ

То – просто дождь.
Но как любовь безмерна,
как трепетная нежность велика.
Так ласково небесная река
дарит восторг, что начинаешь верить
в несущие блаженство облака,
в безумье глади, потерявшей берег…
Остановись же, дерзкая строка!
…………………………………..
То просто дождь!
Наверно.

***
Это так бывает, так бывает –
станут ели тёмные белы.
Звёзды, прилетая, растворяют
сонные предзимние сады.

Два ствола, как две ослепших тени,
тьмой медовой дышат за окном.
Невесомых душ соединенье –
Млечный путь в дыхании одном.

Насыщаюсь приозёрной влагой,
зажимаю счастье в кулаке.
Дикий космос – белая бумага,
от небытия на волоске.

Ночь, не прерывай своё теченье,
не разъединяй созвучье снов!
Подпишу не глядя отреченье
от холодных безутешных слов.

Пусть слеза от счастья и потери,
как и прежде, горько-солона.
Объяснить безветрие безверьем
не возьмусь, поскольку не вольна.

Тени наших рук, как эхо в храме,
клиросного пенья чистота.
Отсветы судьбы в оконной раме.
Дикий космос чистого листа.

***
Ноябрь застыл, прикинувшись зимой.
Снег укрывает сухостой земной.
Айфоны обрывают наши трели,
и кажется, мы что-то не успели
ещё сказать, а снег пошёл стеной…

Молчи, любимый, льётся молоко
льняного снега и молчать легко.
В твоём молчанье: «Я тебя люблю,
и поцелуем губы опалю», –
перевожу сакральною строкой!

А снег спешит, отбеливая крыши…
Любимый спит, я снежный шёпот слышу.
В окне, белея, тяжелеют ветки,
и вроде ни одной мажорной метки,
лишь горизонт слепой надеждой дышит.

***
Не ропщу. До любви твоей, как до весны.
Но незрячий художник не видит мерцающей сини.
Он рисует привычно свои нереальные сны,
предлагая, как данность, абстракцию спутанных линий.
Гений слеп. В дерзновенном порыве касаясь холста,
он, как вещая птица, смыкает мятежные дали.
Соскользнули и падают тёплые строчки с листа
в сонный мир сквозь туманные кольца печали.

***
Неба сомкнуты створы и дверь на засов.
Для чего мне нелепые меры весов,
что лишают малейшей надежды на взлёт?
Но над клевером бел стрекозы вертолёт.

Кто ответит: зачем затаённой мечте
так легко и блаженно парить в высоте?
И ещё: почему, не касаясь пера,
я о нашей любви написала вчера?

***
Захочешь вспоминать – замри и следуй
по зёрнам слов, по тонким нитям строк
за тёмною водой и сонным небом,
перешагни безмолвия порог.

Ты вдруг поймёшь – ноябрь не зима,
и лиственный настой горяч и сладок,
а радость – лишь одной игрой ума –
пасхальный звон малинового лада.

Ты станешь второпях ронять слова,
те, что хранил до нового рожденья.
Закружится невольно голова
от вещих слов внезапного вторженья.

И руки не сумеют отпустить
родной души объём прикосновенный.
Летящих строк связующая нить
не растворится в крошечной Вселенной.




***
Она – волна, струна, горячий лёд,
а Он всегда навылет – мастер-класс!
Их нереальный вертикальный взлёт
и вправду потрясение для вас.

Когда Она, одна, в слепой толпе,
в просторных рукавах несёт миры –
Он волен на мучительной тропе
смирять ветра и возжигать костры.

Когда же вместе – меркнут свет и тьма,
уносит в бездну невозможный сон.
Сгорает лето, плавится зима,
сбивается небесный камертон…



***
Стынет утро. Шуршат занавески.
Голуба и безоблачна даль.
Улыбается ангел по-детски.
Растворяется дымкой печаль.

Тишина. В чаще свет восходящий.
Тайных мыслей полоска бела.
Ожидания трепет щемящий
немоту выжигает дотла.

***
Пространство падает, ложится рядом,
и время застывает у виска.
Прикрытых век коснулись облака,
из века в век летящие куда-то.
Возводишь руки, чувствуешь объём
невидимого тела мирозданья,
пролистываешь мысли и желанья,
пытаясь примирить с небытиём
такой нелепый феномен рожденья,
провинциальный фарс земных страстей
пустых… И длится в темноте
блаженное прикосновенье.

***
Этот ливень-листопад,
ливень радости и боли,
это царствие в неволе,
эта тропка наугад.

За отчаяньем – сиянье.
Неприметна грань беды.
Прячет в ельнике следы
светлый ангел узнаванья.

Плачет плакальщица-ночь.
Слёз дыханье ледяное
над тобой и надо мною
невозможно превозмочь.

Счастья шёлковая нить
скрыта росною порошей.
Ничего теперь, хороший,
невозможно изменить.

***
Нет ничего. И только голос твой
так пахнет нескончаемой зимой,
что ближний тополь задохнулся пухом
и инеем покрылись берега
околицы, раздетой донага.
Сплин ожиданья обернулся слухом.

Так слушают рассвет на берегах,
шептание соломинок в стогах,
далёких звёзд слепое щебетанье,
и говорок часов, и то – в ночи –
внезвучье догорающей свечи,
и близости сакральное молчанье.

А наших слов изысканная малость
неповторимой данностью осталась
и будет длиться послевкусьем зим,
наполнив ночи пламенем небесным.
Во всей вселенной не найдётся места,
не названного именем твоим!

***
Приди, возьми, оно лежит на блюде
то яблоко – янтарная смола.
И будет всё! И будет всё, как будет!
Пусть, легче голубиного пера,
слетает ночь с небесного пригорка,
живые сны, черёмуховый дым,
и та твоя, по Фрейду, оговорка
теперь пребудет символом твоим.
А мне бы гладить ласковые крылья,
вдыхать неповторимое тепло,
и бутерброд, как солью, звёздной пылью
посыпать одномерности назло!

***
Спи, бабочка, тебе не знать зимы,
чьи берега метельные дороже
необъяснимой летней кутерьмы…
И где сугробы с облаками схожи.
Где тёплых губ касание нежней
льняного пуха, божьего дыханья
и краткой благосклонности твоей,
проявленной на грани узнаванья.

***
Он улетал и возвращался вновь.
Узор её небес манил и рвался,
и таял на глазах. Он звал любовь,
но в странной безысходности терялся.

Он ощущал движение стихий,
и, замирая от слепых касаний,
внезапно вспоминал её стихи,
не знавшие пределов мирозданья.

А вкус любви был влажен и горяч.
Стекала тьма по узким коридорам…
И близился рассвет, как детский плач,
напоминая о себе повтором.

Переплетались ветви у берёз,
смыкались кроны, расступались травы.
Плыла поляна, мокрая от слёз,
волнистая, как днище океана.

***
Не грусти. Это всё ещё вечность,
это всё ещё вечность твоя.
Это только твоя бесконечность,
Персональная – больше ничья!
Всё твоё: и снега под балконом,
и квадраты знакомых дворов,
где зима под твоим небосклоном
выстилает узорный покров,
наполняет блаженством и мукой
небесами подаренный стих,
и уже не тревожит разлука
с самым лучшим из лучших твоих.

***
Постой, не отводи руки.
Я всё беру с твоей ладони.
Законам логик вопреки,
последняя звезда утонет
в слезах мифической реки.

Замрёт дыханье. Обожжёт
любви внезапное касанье.
Светлейший ангел сбережёт
в небесной келье мирозданья
волну тринадцатых высот.

Растают пальцы на устах…
Искусство уст, любви наука,
для небожителей проста.
А смертным – истинная мука
читать незримое с листа.

***
О это серебро на черни!
Смиренье пепельного взгляда,
и таянье поры вечерней
в предощущенье звездопада,
сквозь тьмы зловещее теченье.

Необъяснимый звук протяжный
или не звук, а отраженье
вины, предчувствия и жажды,
отчаянья и отрешенья,
звучащее в кровинке каждой.

Светил слиянье неизбежно.
Над бездной – пламени свеченье.
Крыло твоё легло неспешно,
слегка касаясь опереньем,
и светится во тьме кромешной.

***
На крымском суходолье полудиком,
ей – спать на краешке твоей руки,
или не спать, переполняясь криком
окрестных чаек, проклинать стихи,

не согревать тебя ментальным телом,
вскипевшей страстью потаённых строк,
а слушать, как прибой волной, несмело,
будил тебя – и разбудить не мог.

В пространстве полусна и полубденья
метались искры белого огня.
и шёпотом, в порыве пробужденья,
ты звал её… А может быть, меня.

***
До черноты в глазах, до тёмной боли
неволь непониманьем, как неволят
слепых рабов на боевых галерах,
пропахших потом, солью и смолой.
Ещё неволь печалью проливной,
чужеголосья надоевшим вздором,
и угасаньем радуги цветной!

Не будет больше радуги, не будет!
Холодная роса тебя разбудит,
и ты уже не вспомнишь, что звалось
священной мукой сладкого касанья.
Разбейся в тесноте непониманья –
мытарься, как у смертных повелось.
Ты думал, что не сбудется. Сбылось!

***
На тонком запястье,
на матовой коже
тревога и счастье
так призрачно схожи.
Стекается нежность
в окрестности слуха,
и кажется, вечность
проста, как разлука.
Любимый, не медли,
греми черепками
фарфора и меди –
так было веками!

Шумели стихами
заблудшие предки,
и мнились волхвами
слепцы и поэтки,
глупцы и пройдохи,
безумцы и геи…
но лишние вздохи –
вериги на шее!
Смотри, уже алость
бледнеет в стекле.
Любви нашей малость –
вся жизнь на земле.

***

Душа не строит мифов. За окном
рефреном проплывают купола,
и память, как в пространстве дождевом
блуждающая тонкая игла.

Мы где-то в неопознанном краю.
В смещенье плоскостей затерян взгляд.
И ночь бела, на радость соловью,
и неподвластен взгляду звездопад.

Живительная платина ночная
в извечной Божьей чаше бытия.
Пусть длятся в ней: любовь твоя льняная,
рябиновая преданность моя.



***
В моём пространстве царственная лень,
блаженство первой ночи, как последней.
Густую тьму рассеивает день
спектральным семицветным повеленьем.

Летят виденья вспыхнувшей листвой.
Сокодвиженье в матрице апреля.
Вершится колдовство и ведовство –
харистия* небесной колыбели.

Пятнистый плед проталин и стволов
наброшен так изысканно-небрежно –
в небесном словаре не хватит слов,
чтоб передать строкой любовь и нежность.

Так беспредельна Божья благодать
и совершенно мира сотворенье,
что светлым душам проще угадать
любви неторопливое цветенье.

–––––––––––––––––––––––
*Харистия – празднество примирения у древних римлян.


***
Печальна участь дальних берегов,
как проповедь отринутых богов,
как шум шагов, средь заметей осенних,
как наважденье в тополиной мгле,
полночное молитвенное бденье,
и тлеющий огарок на столе.
Но обернись – и обретёшь свободу
общаться с памятью, душе в угоду.
Закаты в окнах отдалённых лет
покажутся нежданным отголоском,
и радости забытый силуэт
качнётся лёгким пламенем над воском.
Мгновение, как хочешь, назови,
когда чуть влажный вкус былой любви
горячими почувствуешь губами.
Она теперь навечно между вами.
И лучше ничего не говори!
Смотри: всего два клика до зари.

***
В пространстве бреда скомканных ночей
мы, ласковый, ничьи и мир – ничей.
Нам нет запрета в этой зоне снов
владеть созвучьем музыки и слов
и говорить на языке своём,
и петь, переплывая водоём
бескрайних вод Всемирного Потопа,
не зная предсказаний гороскопа.
И плыть, касаясь волн и облаков,
любить свободно и дышать легко.

***

Она спешила. Не впервой листать
ночной листвы муаровую гладь,
ветвей касаньем баловать предплечье,
предощущеньм радость угадать,
мгновением, притягивая вечность.
Она спешила. Не умела ждать.

Всё было: вереск, вечер, тростники,
его шаги порывисто-легки,
полёт огня… Щепотка сна и соли
и горечи в цветении костра,
и сладкий сгусток радости и боли
в ней, воплощённой из его ребра.

И жгучее блаженство темноты,
слепой рассвет, примятые цветы,
молчанье сов, уставших сеять крик,
пропавших в нише скомканного растра,
в смещении восторга и улик,
и тишины…
Она была прекрасна!!!

***
Из маленького ветра и дождя
сквозь нежеланье мира и желанье,
рассадой русой в нише мирозданья
ты восходил, растение-дитя.
Сырой апрель, пролистывая вечность,
случайно ощутил твоё тепло,
и медленное время потекло
в твою юдоль – светящуюся млечность.
Ты, слухом став, искал созвучий нить.
Натянута, как тетива на луке,
она тебе позволила хранить
все чувства, от отчаянья до муки.
Твоё молчанье – тайнопись любви.
Я вижу сквозь серебряные створы
желаний златотканые просторы,
полуночных безумий ковыли.
И лишь тебе дано одним касаньем
предугадать рожденье снов и строк,
тебе, перешагнувшему порог
внезапно, неожиданно, случайно.

***
Весенний гон. Последний выстрел
зимы в асфальт.
По площадям выводят чисто
тромбон и альт
мелодию любви и страсти –
небесный звук.
Пусть чаша тайного причастья
коснётся рук!
Прощай, неведомая сила
седого зла, –
игла небесного светила
печаль сожгла.
Ещё ветра смущают воду,
и бел рассвет.
А между нами – только воздух
и вербный свет.

***
Холодная рассеянная мгла
течёт и длится. Череда мгновений,
цепочка символов и повелений,
и эта птица – белая игла…

А дальше, до условного порога –
кривая навигатора и ночь.
Хореем спотыкается дорога.
Молчаньем пустоты не превозмочь.

Он не молился. Он был просто пуст.
В немом бессилье шевелил губами.
И длился трассы тёмно-звёздный путь,
разматывая вёрсты между нами.

Храни его, бесценный оберег –
на тонкой нитке крестик оловянный,
полночных облаков неслышный бег,
и наш хрустальный ангел безымянный.







***
Нет, слушаешь меня не ты.
В анабиозе сна и транса
плывут в объёмы немоты
видения непостоянства.

Ещё не высохли дожди
слоистой монотонной ночи,
ещё кукушка не пророчит
и счётом сны не бередит.

Ещё черты твои размыты…
И, оперением шурша,
слетает с заданной орбиты,
моя наивная душа.

Белёсые просторы немы,
тугие небеса немы,
и мы с тобой уже не мы,
а расходящиеся мемы.

И лишь парящей чайки крик
сейчас особенно желанен.
И больше – никаких желаний,
на целый век, на краткий миг.



***
Ты шепчешь имена весны.
Здесь зябко. В полутьме коварной
луна без глубины янтарной –
камея мутной белизны.
Нам различимы письмена –
Читаем, не неволя зренья,
смакуя краткое мгновенье,
запоминаем имена
весны. Запомним ли? Не суть.
Восторг переполняет грудь.

Теперь уменье узнавать –
твоё. Кому оно, поведай?
Исповедальные слова
давно готовы для беседы,
но лишь любовь из уст в уста
своим безмолвием чиста!
Горит искусство уст, и вечен
небесных весен зыбкий стан.
Прикосновений чёт и нечет –
изысканный самообман.




***
Вижу тень твою в полночной гамме
контуров, мазков, полутонов.
Где-то за оградой стен и ставен –
мегаполис миражей и снов.
Не смотри, не слушай. Хрупкой болью
плачет снег, волнуется, зовёт.
Тёмный звук срывается невольно
вниз с недосягаемых высот.
Ночь, переболевшая метелью,
вскинется, обнимет, увлечёт.
Нежною покажется постелью
ложе беспощадное, как лёд.

***
Я буду ждать, покуда ты ко мне
по рёбрам шпал, вороньими следами,
спешишь по убывающей луне,
застывшей у меня в оконной раме..

Я угадала по оплывам свеч,
кофейной гуще и свеченью в рунах,
что путь твой до моих озябших плеч
благословила, видимо, фортуна.

И отпуская горсть колючих звёзд,
зажатых в окровавленной ладони,
я выйду ждать на перекрёсток вёрст,
промокнув на слезящемся перроне.

***
Лети, однажды сотворённый мной,
под этим небом, бледным и унылым.
Возможно, Бог и сумрак голубой
дословно перескажут, как всё было:
как воздух снов струился в небосвод
и сердце вдруг откликнулось тревожно,
и трепет рук, и странной птицы лёт,
и всё, во что поверить невозможно;
как плыл огня прохладный белый зной
сквозь наших слов разомкнутые звенья,
и ты смеялся, сотворённый мной
на вечное щемящее мгновенье.

***
Писать, когда рассыпались листы,
не помнить, как глаза твои темнеют,
уже не ждать, поскольку ждать больнее,
чем жить в косноязычье слепоты.

И если всё забудется, прости.
Померкнет день, и ночь устанет длиться.
На вдохе от судьбы, на полпути,
позволь упасть с небес и раствориться.

Пойдут стеной сыпучие пески.
Последний воздух выдохнуть не в силах,
замри, не вспоминай мои стихи –
в них всё былое навсегда остыло.

***
Почти пуста коробочка зимы.
Ещё гремит, но как-то обречённо.
Колеблются рассветные дымы,
и ближние стволы выходят в чёрном,
и тянут тени в прорези дворов,
прощупывая путь своим длиннотам…
И полдни, в ожиданье вечеров,
доверили печаль небесным нотам.
Пускай текут дождями облака –
не потеряюсь в необычной гамме.
Тебя, моя внезапная строка,
спешу беззвучно прошептать губами.
Любовь моя, к горячему холсту
недавних встреч с надеждой припадаю.
Учи меня, отринув немоту,
о вечном петь, в ночном огне сгорая.

***
Ты только говори. Спешу услышать
за соснами далёкий голос твой.
Прибрежную продымленную нишу
ласкает ветер пеной снеговой.
Уснёт печаль в сосновой чаше бора.
В надрыве расходящихся дорог –
тоска по беспредельному простору
и призрачной свободе от тревог.
Одна любовь вольна внимать и слышать
неведомые миру голоса.
Леса Руси её дыханьем дышат,
безоблачные внемлют небеса.

***
И когда я праздную свободу –
яблоко полночное, луна,
падает в намоленную воду,
застывает, не касаясь дна.

Полусвет в объятьях полумрака
расколдует закоулки тьмы.
Оперенья тонкая рубаха
ни к чему на донышке зимы.

Руки ли? Не крылья ли? Загадка.
Тайна постиженья наугад.
И дышать мучительно и сладко,
а расстаться – тягостней стократ.

***
Пустота в немом пространстве входа,
сквозняки в проёме лифтовом…
Ах, останься! Мерзкая погода –
вьюга над вечерним серебром.

Будет ночь с прозрачными тенями,
ангелами нашего тепла –
лишь они сумеют вместе с нами,
в исступленье догореть дотла.

Им дано всеведенье, всезренье –
продлевать невидимую нить,
пестовать летящее мгновенье,
тайну нашей верности хранить.

***
Как в омут – в зиму, в сонный пух вершин,
туда, в хрустящий шепот шелкопада,
в переплетенье снежных паутин.
А там: сомнений рвущийся сатин,
свершений тонкорунная отрада.

На подступах, на дальних берегах
февраль метелью праведной вершится.
Ты ждёшь, любимый? Только пух и прах,
текут сквозь пальцы, только сны в руках,
а истинное может не случиться…

Хрустальный блюз с утра и до утра
тревожит дали до седьмого края,
но не играй с судьбой – твоя игра
горит, как кровь на кончике пера,
и счастье белым пламенем пылает…

***
Тень судьбы в тугом просвете ставен,
скомканного неба полынья…
Боже правый, что Ты нам оставил,
и предугадать не в силах я.

Тёмный звук, пустой листок в полоску,
шёпот невозможно уловить,
но горит свеча в оплывах воска –
свет очарования… Фили…

Трепетны, бесхитростны и любы
выходы в полночные сады,
где любовь покусывает губы,
оставляя в памяти следы.

***
Пока ещё туманно и светло,
светло и сладко непроглядной ночью –
тринадцатое светится стекло
навстречу побережью многоточий…

Пока белы воздушные цветы
на солнечной дорожке златотканой
и мегаполис не развёл мосты…
не торопись, не исчезай, желанный,

не уноси внезапную волну
дыханья, восхищения и боли.
Отчаянно сжимаю тишину
божественной свободы и неволи!

И хочется вдоль крохотной зимы
Лететь до заповедного простора,
где только вечность, музыка и мы,
и звездопад, и хвойный запах бора…

***
И мы когда-нибудь расстанемся.
Строка теряется в строке…
Ковшом Медведицы останется
любовь в полуночной реке.

И только слов твоих пророчество
всплывёт в пугающей тени
в часы глухого одиночества,
мой удивительный двойник.

ПЕНЕЛОПА

Послушай, Одиссей. Ты здесь, я рада.
Ты знаешь, как длинна была тоска,
как дорога желанная награда?..
Но боги, плавит лёд твоя рука!
Молчи, молчи – слова теперь излишни,
как и вино… И только близость губ,
твоё тепло и полусвет из ниши,
и всполохи на зыбком берегу –
теперь мои. Забудем вехи странствий!
Те двадцать лет скитаний и преград –
уже ничто! Уже ничто не властно
над близостью! Пусть люди говорят:
«Ничто не вечно!» Только люди врут!
Твоя стрела уходит в бесконечность,
сквозь дюжину колец и сонмы смут,
и нашей верности названье – вечность.
Твой поцелуй, я не ищу сравненья,
он – океан, лук согнутый в дугу,
затменье лун и разума затменье,
и всполохи на зыбком берегу…

***
Как бабочка ночная, на огонь
лечу и на мгновенье замираю…
Я здесь, не отведи свою ладонь!
Который раз с твоим огнём играю
в недолгом воплощении своём.
Спешу на пламя и сгораю в нём!

***
Мимо душных черёмух и сонной листвы
пролететь, не успев ни уснуть, ни проснуться.
Видеть: медленный свет наполняет стволы,
осознать, что уже не дано обернуться,
что озёра любви открываются в мнимом моём.
Граммофонной иглой по воде, по озёрному кругу
водят древние боги, играя закатным огнём,
и душа, замирая, пытается следовать звуку.

Путь недолог – короче внезапного сна,
мимо сдвоенных сосен – к осоке, к волне,
где озёрные духи уже оттолкнулись от дна
и иные созвездья зажглись на небесной стене.
Подожди, не раскачивай лодку, весенняя мгла,
не грози немотой, отторжением сна и покоя…
Я ещё не забыла, как много я раньше могла,
сохраняя любовь совершенно иного настоя…

***
Нет, всё будет не так, потому что пропала дорога,
навигатор ослеп, бестолково мигает во тьме,
и в обочинах спит голубиной печали тревога,
как жемчужная дымка на утренней травной кайме.

Не беги от себя, недослушав рябиновый шорох.
Горизонт этой вечности тает закатной парчой.
Обжигающих слов беспощаден болезненный всполох,
и таится душа за спасительным Божьим плечом.

***
Что-то есть в пространстве безутешном,
равное основам бытия:
близости пронзительная нежность,
верность белотканая твоя.

Лишь не пропадай в полях незрячих,
в стынущих краях туманных пут,
от блаженства рук моих горячих
отойдя на тридевять минут.
................................................................................................
................................................................................................
.................................................................
Рецензия на книгу "Созвучье снов" поэта, литературоведа Александра Карпенко.


«СПЕШУ В СЕБЯ КОРНЯМИ ПРОРАСТИ»

(Татьяна Кайсарова, Созвучье снов. Стихотворения. – М., Стеклограф, 2019)


Стихи Татьяны Кайсаровой, которые вошли в книгу «Созвучье снов», посвящены, в основном, «науке страсти нежной, которую воспел Назон». Я рассматриваю это не как трафаретность тематики, а как естественное лирическое состояние поэта. Человек, который пребывает в состоянии любви, всё время занят самопознанием. Он хочет знать всё о себе и о любимом. Глубокое чувство создаёт благодатную почву для творчества. Тот, кто осенён любовью, не только стремится к прекрасному, но и держит себя в форме. «Она – волна, струна, горячий лёд», – пишет Татьяна Кайсарова. Любовь концентрирует человека на своём предмете, но в этом напряжённом внимании расцветает целая вселенная. Любящий дарит любимому всё, что способен объять мысленным взором. И, когда чувства взаимны, это сосуд из двух сообщающихся вселенных. А вот неразделённая любовь – всегда драма.

В этой комнате тесно-просторной,
в этой гамме серебряно-чёрной,
в этой сохнущей влаге глотка
спят минуты, секунды, века.
В лабиринтах пятнистых окраин,
где восторг покаянию равен,
мы ютимся на краюшке сна,
и невнятная речь не вольна,
не равна, не замена молчанью
так дельфийские мантры звучали,
и метался пророческий гул
по губам и по впадинам скул.

Ночь искрилась, летела земля,
падал пульс, доходя до нуля.
А Всевышний глядел из окна –
ведь любовь только Богу видна.

Лирику Кайсаровой определяет триада: лирическая героиня – её двойник – её возлюбленный. Двойник – это существо, которое приходит к героине с иными взглядами на жизнь и со своими особыми мнениями. Это внутренний диалог лирической героини с самой собой. Двойник постоянно спорит с женщиной, не соглашается, убеждает. Двойник – это медиум, который помогает установить связь, как с «живыми», так и с «ушедшими» героями стихотворений. (Порой – они просто уходят в другую жизнь). Для Татьяны Кайсаровой любовь – это священный Грааль, «медленное время». В её лирике нет «грязи мира», которая проникает порой даже в сердечную лирику. У неё бьёт из сердца чистый родник. Её чувства светлы и прозрачны. «Сердце мироточит» – говорит Кайсарова. У Татьяны – большой запас знаний о мире, и всё это богатство она вкладывает в свои стихотворения.

Так непривычно – по ступеням вниз,
по кромкам рифм твоих – ко дну Аида.
Глухие звуки – ни теней, ни лиц.
Двойник, мне страшно. Не таи обиды.

Я выбрала, я плачу, я плачу
слезами, тёмной горечью, утратой,
случайной встречи вымученной датой,
и… неповинной шеей – палачу.

Послышалось или звонили в дверь?
Встречай. Она к тебе, твоя отрада!
А я открою счёт своих потерь.
Хранитель, слышишь, утешать не надо.

Спешу в себя корнями прорасти,
и, восходя над внешним и тревожным,
немыслимое вслух произнести.
Ты думаешь, что это невозможно?

Но всё возможно. В этом – жизни суть!
Попробуйте оспорить кто-нибудь.

Меня зацепило и не отпускало короткое стихотворение Кайсаровой «Дуэль». Дуэль – это стихи о «поединке» поэта и человека… со своей страной. Человек не всегда и не во всём соответствует духу своей родины. Мы воспринимаем Родину как живое существо со своим потоком сознания. Сейчас нет у поэта своего Дантеса или Мартынова. Но порой их успешно замещает родное государство. Мне импонирует нестандартное мышление Кайсаровой. Я завидую белой завистью автору, которому приходят в голову такие неожиданные, развёрнутые образы.

ДУЭЛЬ

Сходимся. Иду к тебе навстречу,
Родина, и выстрел – за тобой.
Небо опускается на плечи,
И туман сгущается седой.
Уши заложило, словно ватой.
Твой прицельный залп неотвратим!
............................................................
И души дымок голубоватый
Хочет слиться с небом голубым.

Боюсь даже подумать, насколько глубоко простирается талантливая догадка Татьяны Кайсаровой. Допустим, Родина – это всё-таки не государство. Но всё равно она так плотно сжимает нас в своих объятиях, что трудно из них вырваться. Вырваться из векового круга традиций и верований. Для меня важно, что Татьяна Кайсарова не замечена в либеральных поползновениях по отношению к отчизне, не критикует она и государство. И вдруг – такая удивительная лирика.

Стихи Татьяны Кайсаровой – сугубо «авторское» видение. Лирическое «Я» Татьяны очень активно; всё подаётся сквозь призму личного переживания. И, конечно, повествует она не только о любви.


Забавно с высоты глядеть на мир!
О, собеседник мой, Вильям Шекспир,
«Быть иль не быть?» – вопрос совсем простой –
нет ничего за вечной пустотой!

Кайсарова творит «поэзии таинственный обряд, из ряда заклинаний, тайн и магий». В ней сливаются «внезапная зрелость» и «бесшабашность ребёнка». Душа поэта дуалистична, и это образует пространство между мирами. «Может быть, в эту ночь я навеки с собою прощаюсь, может быть, в этот миг я навеки с собой остаюсь». Так и движется душа поэта в извечном броуновском движении – от себя и до себя, раздвигая внутреннее пространство по голосу памяти.

Когда-нибудь в ином предместье Бога
мы будем живы. Живы ли? – Не суть…
Между мирами узкая протока
нас вынесет с тобой куда-нибудь.
.............................................................
Остынет чай, растает звёздный лёд,
устанут волны биться у порога,
и даже птица певшая замрёт
чтобы услышать тихий голос Бога.

 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик