Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
ЕЛИСТРАТОВ ВЛАДИМИР СТАНИСЛОВОВИЧ
 
  
 


Елистратов Владимир Станиславович 1965 г.р. - профессор МГУ, филолог-русист, лексикограф, поэт, писатель, публицист, переводчик, доктор культурологи.
Опубликовано более 100 его научных работ, в т.ч. книги: "Словарь московского арго", "Словарь русского арго", "Толковый словарь русского сленга", "Арго и культура", "Язык старой Москвы", "Словарь языка Василия Шукшина", "Трактат pro таракана", "Словарь крылатых слов (русский кинематограф)" и др.
Стихотворные сборники: "Московский Водолей", "По эту сторону Стикса", "Духи мест".
Сборник юмористических рассказов "Тю! или рассказы российского туриста", публиковался и публикуется в журналах "Знамя", "Нева", "Дружба народов", в газете "Моя семья", в журналах "Вояж и отдых", "Аэрофлот" и др.)
Лауреат премии имени И.И.Шувалова Первой степени. Член Союза российских писателей.

***
Приходи, мой дружок, на Мазутный проезд,
Где старик свою старость никак не доест.

Ты не сможешь забыть и у стенки, дружок,
Этих глаз потускневших небесный ожог.

Отдышись, мой дружок, от любви и тоски
И прими эти плески печали в виски,

Этот сладкий асфальт тополиной грозы,
Коммунального детства у стенке тазы,

Полуночную кухню и пепел в вине,
Мужика в подворотне с заточкой в спине.

Отдышись, мой дружок, под язык положи
Холодок электрички, когда набежит.

И прими, как судьбу, как разливы реки,
В обмороженной трубке тупые гудки.

И когда через Яузу скрипы моста
Повидавшее сердце догонят до ста,

Ты с ладони Сокольников вечность бери,
Как намокшую корку клюют сизари.

***
Будет время любви.
Будет время больших сопряжений,
большеротого горя,
броженья и сбора плодов.
Переполнятся чаши.
Изменится время движений
поездов и комет
и значение шума садов.
И в ненаших долинах,
где в рифму молчат капители
под языческим солнцем,
дрожащим в бездонных лозах,
там, конечно, поймут,
что мы только благого хотели,
но себя потопили
в своих же вселенских слезах.
И потом над землёй
прозвучит окончательный амэн.
И не будет Суда.
И не будет подсчёта очков.
Просто рук целовать
будут честный и мудрый пергамен
у печальных моих,
коммунальных моих стариков.

***
Отвези меня, милый таксист,
В те места, где трамвай голосист,
Где в песочнице смутного детства
Обмороженный светится лист.
Возврати мне, таксист, на часок
Этот детский прохладный песок,
Ностальгию пустой электрички
И перрона стучащий висок.
Отвези меня, милый, в места,
Где грохочет железо моста
И горчинку гудронного ветра
Навсегда заучили уста.
В этой рощице водится лось,
В этой липе - всемирная ось.
Довези меня, брат, до подъезда,
От которого всё началось,
Где дыхания сладкий парок
Стал неровным дрожанием строк.
Мы не так уж и смертны, мой милый,
В этом мире обратных дорог.

***
Любовь грустна,
как три глотка воды.
Один - немыслимый, в растресканные губы.
Другой - для насыщенья,
а третий -
обыденный,
замкнувший круг восторга,
во вновь услышанном
жужжаньи мошкары.

***
В антракте между поездами
Мерцает лужами перрон,
И память плачет над годами
Разлук, попоек, похорон.
И в сокровенном прошлом роясь,
Зашепчет что-то горизонт -
И разразится скорый поезд,
В архимандрита дачных зон.
Он разразится, как сраженье,
Он закричит о том, о чём
Нельзя кричать. Запахнет жженьем
Письма, свечою, сургучом,
Россией, Тютчевым, пожаром
Заздравных чаш, лицейских снов
И всем эпистолярным жанром,
И сотрясением основ.
И, брови огненные хмуря,
Сей обезумевший монах
Напомнит: мирозданье - буря,
Где люди - пена на волнах.

***
Я люблю, когда по листьям
Осень в тапочках идёт,
И мерцают капли смысла
В сером небе ваших глаз,
И корою мокрых яблонь
Пахнут губы и ладонь,
И лежит, как сто симфоний,
Вечность яблоком в траве.

***
Вот и прошло високосное лето.
Чист я и пуст, как под ливнем скамья.
Ты - моя жизнь, моя Чёрная Леда,
Ты перед небом - супруга моя.

Помнишь, как липы дождливого парка
Пахли судьбой, и болело в груди.
Нити мои, Кропотливая Парка,
Прялка моя, я прошу, допряди.

Нет, нам нельзя, не дано разлучиться
В этом огромном, всевидящем зле.
Ты - моё всё, что, как сердце, стучится,
То, что никто не поймёт на земле.

***
Ты променяешь свой уют
На соль волны, на стоны судна
И тех, с которыми уютно -
На тех, которые поют.

Ты променяешь всё на бред
Стихов и горестного чая,
На доски скользкого причала
И на удушье сигарет.

Так поскорей же затянись
Затяжкой пасмурной свободы,
Где взоры долги, словно годы,
И перепутан с верхом низ.

Но ошалев от поездов
Своей трагической отчизны,
Вернёшься ты к обычной жизни,
Как к рифмам пушкинских стихов.

***
Сегодня был ливень. И бабочки гибли.
И плакали липы. И гнулись, как в танго.
И лбы намокали. И волосы липли.
И крыши неслись табунами мустангов.
О сладкая осень намокшей Лосинки,
Когда ты приходишь в мой грустный рассудок,
Тебя узнаю я по полной корзинке,
По ломкому свисту испуганных уток.
Уже обезумела совесть рябины.
Уже наступает сезон для охоты,
И в очи оленям глядят карабины,
И тлеют сырые, как веки, восходы.
И хочется думать о смутных предметах,
Больших и прохладных видениях сердца -
О смуглых плечах и летящих кометах,
И хочется плакать. И некуда деться.

***
Я люблю Воробьёвые горы в ночи,
Эту влагу фонарных очей,
Я люблю, Альма Матер, твои кирпичи,
Миллионы твоих кирпичей.
И торжественным сердцем походов и од
Я, как воин в кирасу, влюблён
В эту пыльную тяжесть чугунных ворот,
В бесполезность гранитных колонн.
Я люблю, Альма Матер, твой бронзовый бред,
Непорочную деву с веслом,
И студенческий мятый в чернилах билет,
И со вкладышем синий диплом,
И благие надежды, и тысячи вер,
И фонарный мерцающий блик:
Я глотаю пространство твоё, Универ,
Как сердечные капли старик.

***
Мы покидаем наши города
Дождливой ночью, ощупью, когда
Большие тени мечутся попарно.
И мы садимся в наши поезда,
И полночи оконная слюда
Дрожит и плещет жидкостью фонарной.

И мы заводим таинства бесед
О том - о сём, всё больше из газет,
В чаду печальном общего вагона.
Брюзжит стакан, и щёлкает клозет,
И нам родным становится сосед
За то, что он не любит Пентагона.

И длится ночь, и тамбуры скрипят,
И ясно всё от головы до пят,
Мокры глаза, и сухи полотенца,
Никто не бит, не предан, не распят,
Бегут огни, и, наигравшись, спят
Простых стихов здоровые младенцы.

***
Когда душе не надо тела,
Когда глазам нужны поля
И, разогнавшись до предела,
В висок вонзается земля,
И дождь внезапен, как припадок
Последней нежности, когда
В холодно-чёрном мире кадок
Мерцает сладкая вода,
И слух садов по-птичьи тонок,
И губы - лета горячей,
Когда моргает, как ребёнок,
Звезда ресницами лучей,
Когда душа не ищет брода,
Томясь вселенским холодком,
Всё это - Бог, или Природа,
Российским бредит языком.

***
Стихи, как женщины, пугливы.
Их говор смутен и бредов
В минуты ошалелых ливней,
В часы качания садов.

Бывает, робко напророчат
Словами, мирными вполне, -
А жизнь становится короче,
И сад качается в окне.

И нами проклятые трижды,
Глазами дики и черны,
Стихи - всегда скоропостижны,
Стихи - всегда обречены.

Но по земному правосудью
Садов осенних и дождя,
Стихи свершаются, как судьбы,
Свои пророчества твердя.

Простоволосые, как жёны,
Они ведут нас до конца,
Сжимая руки напряжённо,
Скрипя ступенями крыльца.

***
Там, за окном, воробушек
Воду из лужи пьет:
Ты
распустила
волосы?
Это тебе идет.
Дождики скоро кончатся,
Солнце начнет палить.
Знаешь,
Тому воробушку
Нечего
будет
пить.

***
Ты приходишь. Друг в кровати.
Ты повесил плащ на крюк.
Он с кровати: 'Ты, приятель?'
Ты краснеешь: 'Здравствуй, друг'.

Он такой же добрый, нежный,
Но похож на старика,
На крахмале белоснежном
Тает жёлтая рука.

Рядом с другом, на кровати,
Как дитя, рука в руке,
Спит жена в мужском халате
С сизой кляксой на щеке.

Дом похож на скит и келью.
Друг спокоен, словно Ной.
Он умрёт через неделю.
Он совсем-совсем больной.

Он бумажным жёлтым пальцем
Знаки странные чертит.
Ты краснеешь: 'Поправляйся'.
Друг спокоен и молчит.

За окошком торопеет
Ливня древний клавесин.
Ты уходишь. Друг успеет
Съесть твой вкусный апельсин.

***
Снова осень, снова пролит
Месяц в лужи янтарём,
Снова звёзды, звёзды колют,
Звёзды пахнут октябрём,

Осень, звёзды: И усталость -
Тяжким камнем мостовой.
За любовь, что мне досталась,
Я отвечу головой.

Знаешь, я поднялся выше
Смерти, подлости и вирш.
Я умру, как всё, что дышит.
Ты меня возобновишь?

Ночь, Москва, искристым мелом
Кроет изморозь фасад.
Фонари, в кармане мелочь.
До рассвета три часа.

***
За тысячи вёрст от столицы,
Где зори в озёрах, как плат,
Гнедые, как медь, кобылицы
Ласкают своих жеребят.
Они раскалённой тропою,
Хвостом обметая бока,
Ведут жеребят к водопою
И учат их пить облака.
Пусть травы всё жёстче и суше,
Пусть свищет и корчится кнут,
Они их пугливые уши
Целуют и ласково ржут.

Приедет чабан на рассвете,
Лицо его - бурая ржа.
Его бесконечные плети -
Как острое жало ножа.
Он крикнет картавое слово,
Гортанный и лающий звук,
Хлестнёт жеребёнка гнедого
И плетью угонит на юг.
Охрипнет кричать кобылица:
Тоска - бесконечная хворь.
И годы, как чёрные птицы,
Помчатся над платами зорь.
Но как-то зарёй отгоревшей,
Всё с тем же визжащим кнутом
Приедет чабан постаревший
На новом горячем гнедом.
А сбруя на том серебрится -
Такую б царю самому,
И нежно заржёт кобылица,
И морду протянет к нему.

Но матерь свою не признает
Поджарый и гордый кипчак,
Он гривою синей играет,
Копытом дробит солончак.
Он создан для шумных парадов,
Он может царя ослепить,
Он вздыбится медной громадой
И с пылью умчит по степи.
И ржанье все глуше и глуше,
Но сон старой матери прост:
Пугливые рыжие уши
И маленький ласковый хвост.

***
Когда-нибудь потом, когда мы будем седы
И юность уплывёт в страну глухих имён,
Мы встретимся опять и заведём беседы
О дальних островах младенческих времён.

Там снова захрустит старинная пластинка,
И через этот хруст прорвётся полонез,
И вновь ты загрустишь во мне, моя Лосинка,
Во мне ты зашумишь, мой Богородский лес.

Там будут лить вино в гранёные стаканы
И яблоко кусать, дробящее скулу,
И вновь выговора нам вынесут деканы,
И девочка в джерси споёт нам Бричмулу.

Там густо, как смола, автобусное пекло,
Там пьяный в орденах свою судьбу клянёт.
Там девочка в джерси и с чёлкой цвета пепла
Пройдётся в каблучках - и всё перевернёт.

***
Я пишу вам письмо - оттого,
Что мы так отрезвляюще порознь,
И за мутью окна моего
Разгустилась осенняя морось.

Я пишу вам письмо о судьбе,
Оттого что судьба - это больно.
Я пишу вам письмо о себе,
Как звонит о себе колокольня,

Я пишу вам письмо о душе,
Так беспутно и путанно шедшей,
Всё спасавшей свой рай в шалаше,
Но не спасшей его, не нашедшей:

Есть один только Спас - на крови,
Спас окопов и узкоколеек.
Я пишу вам письмо о любви
На бумаге за двадцать копеек,

О любви, о стечении глаз,
О солдатах, что кабели грызли,
О России, похожей на вас,
О любви в обобщающем смысле.

***
Мы выйдем рано. Будет хмарь -
Как бы свинец в извёстке,
Нетрезвый йодистый фонарь -
Как перст на перекрёстке.

И мы пойдём туда, где лес
Чернеет на болоте,
И камня брошенного плеск
Туман, как вор, проглотит.

И будет бить нас по щеке
Сырого ветра плётка.
И будет всё на волоске,
И Водолей - не тётка.

Но мы услышим, я и ты,
За Яузской заставой,
Что прокричит нам с высоты
Вороний бог картавый.

Он крикнет, принц небытия.
Картавый бог вороний,
Что в бытии ни ты, ни я -
Никто не посторонний,

Что жизнь мучительно трудна
И всё-таки прекрасна,
Что в этом мире ни одна
Молитва не напрасна,

Что будет послан нам судьбой,
Кто снимет боль рукою.
Вот что услышим мы с тобой
За Яузой-рекою.

Всё будет странно: и рассвет,
И лес, и ворон вещий,
И что на свете счастья нет,
Но есть другие вещи.

***
Мы ходим по кромкам значений
Печальных событий души.
Мы очень неточно рифмуем
События в обликах слов.
Мы бродим по узким дорожкам,
Где двум разойтись не дано.
Мы спим на своих раскладушках
И видим во сне океан.

***
Мне приснился посмертный покой
И что я только бедный пришелец,
И прощания запах морской,
И утёсов прибрежных замшелость.

Ветер с берега веял теплом.
Ветер с моря был бешен и солон.
И подстрелянной чайки псалом
Был предчувствия жгучего полон.

И едва ли касаясь камней
Невесомым забывчивым телом,
В сновиденьи бежала ко мне
Сероглазая девочка в белом.

И сказала спокойно: 'Пошли',
И ручонкой ко мне потянулась,
И мучительной струнки земли
С легкомыслием детства коснулась.

Мы ходили по краю воды,
Говорили о всяких игрушках.
И за нами смывались следы,
И шипела вода на ракушках.

Было тихо в стране неживых,
Где не плачут, не варят варенья.
Не целуются на мостовых
И не ставят в словах ударенья.

Там лишь девочка машет рукой,
И воды нескончаемый шелест.
Мне приснился посмертный покой
И что я только бедный пришелец.

***
Он ходил по Лосинке,
Где смолы стекают по соснам
И глазастые лоси
Склоняют к болотам рога.
Он ходил, как нетрезвый,
И думал,
Что всё не поздно
Непомерную душу,
Как реку,
Собрать в берега.
А вокруг простиралась
Прозрачная церковь природы.
Говорила вода,
И блестели на солнце листы.
Мастера-живописцы,
Кусая свои бутерброды,
Наносили мгновенья
Навечно себе на холсты.
И дышала собака,
Хорошая, верная псина,
И работала белка,
Разумный комочек тепла,
И бессмертная жизнь
Полновесной своей древесиной
Вдруг прижалась к нему
И тихонько его позвала.
И увидел он мир
Сопрягающим розные части,
И заплакало сердце,
И Бог замерцал впереди.
Но огромная птица
Того моментального счастья,
Пошатнув его разум,
Покинула лоно груди.
И теперь он больной.
И характером вечно несносным
Раздражая жену
И бросая уют очага,
Всё он ходит к Лосинке,
Где смолы стекают по соснам
И глазастые лоси
Склоняют
к болотам
рога.
***
На день рождения С.Г.Т.

Качает лапой ёлочка,
Горит кленок листовой.
Светланка-комсомолочка
Бежит по Моховой.
Зелёненькое платьице
На лекцию бежит.
А жизнь то речкой катится,
То листьями кружит.

А жизнь шуршит страницами
Стихов и словарей
И хлопает ресницами
Всё чаще, всё быстрей.
Уж на Ленгорах с веточкой
Балует ветерок.
Светлана, Света, Светочка,
Надень-ка свитерок.

Не холодно, не боязно,
А так - слегка знобит:
И ведь не спрыгнешь с поезда:
Кто спрыгнул, тот и бит.
А часики всё тикают
На тризнах и пирах.
А годы всё чирикают
На Воробьях-горах.

В горах ли нам спасение?
В крестах учителей?
Стучит в окно осеннее
Московский Водолей.
Ещё какую планочку
Поставит эта жизнь?
Ах, Светочка, Светланочка,
Пожалуйста, держись!..

Пусть жизнь бредёт по гравию
У волн Москвы-реки,
Пусть пьют тебе во здравие
Твои ученики,
За голубую ёлочку
За клён с его листвой,
За Светку-комсомолочку,
За ту, на Моховой.

***
Россия - ты зала вокзального табор,
Октябрьской ночи белёсый перрон.
Ты - спящий ребёнок, прокуренный тамбур,
И звёзды, впитавшие сладкий гудрон.
Ты - бьющая крыльями, сердцем и лбами.
Ты - верный до гроба, нетрезвый мой друг.
Россия, позволь мне коснуться губами
Надорванных вен синеглазых старух.
Ты - тамбур. Ты - ночь металлических стонов.
Ты - полка, достоинством в жёсткий аршин.
Здесь мучился в слове рабочий Платонов
И щурился в дыме крестьянин Шукшин.
Ты - скорый, плацкартный, товарный, дрезина:
Ты - вечно бегущая в стёклах вода.
Ты - пани с нагайкой, ты оспа грузина,
Гармошка арийца и стоны жида.
Ты - мглистые дали и тяжкие птицы,
Чью муку унять мне, о Господи, дай.
Россия, ты плечики той проводницы,
Что утром шепнула: 'Вставайте, Валдай'.

***
Она сидит, как беженка, слепая,
Роняя волосы (вернее - просыпая,
Как осень яблоки) из невесомых рук.
И только снег, на окна налипая,
И только время, кошечкой ступая,
Не торопясь, описывают круг.

Стучал карниз. И, вроде, вечерело.
Она в окне классически смотрела,
Как мокрый снег просился на постой,
Вам не понять, что всё перегорело,
Что бой часов - подобие расстрела,
Где в триста раз фатальней холостой.

Он не пришёл. Она и не роптала.
И жизнь скучна, как автор 'Капитала'.
И всё равно. И нету больше сил.
И только осень поздняя стояла,
Когда пейзаж измят, как одеяло.
И вечный дождь, как Чехов, моросил.

***

Писать о феврале навзрыд:
Б.Пастернак

Пахнуло весной, как исходом летальным,
Во всю загорланила галок орда,
И вновь на старинном валу Госпитальном
Свинцового снега просела бурда.

Вперёд же, мой брат, за мессией трамвая,
Сквозь залы Версалем сияющих луж,
На всё без изъятья с восторгом зевая -
В петровского парка утиную глушь!

Туда, где в своём карантине больничном
Имперским прожектом в больной голове
Чернеют дубы на фасаде яичном -
В классический рай господина Бове.

Туда, где чернее, чем год обезьяны,
Очерчены ветки в омлете стены.
И стенам к лицу, словно шрамы, изъяны,
И пахнет проснувшейся прелью весны.

Уж этой весной погуляем, наверно,
Мы в мареве мартовских пьяных лучей,
Пройдёмся вдоль кладбища в стиле модерна,
Вдоль рдяных, как совесть, его кирпичей.

Весна закружит нас в своей круговерти,
Где хочешь - засмейся, а хочешь - заплачь,
И сложим мы песню о Жизни и Смерти -
Московских близняшках, играющих в мяч.


 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик