Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
РЕПИНА ИРИНА АНАТОЛЬЕВНА.
 
  
 

Родилась в 1967 году в г. Ельце Липецкой обл. Закончила Московский физико-технический институт по специальности океанология. Живет в Московской области. Ведущий научный сотрудник Института физики атмосферы им. А.М. Обухова РАН. Кандидат физико-математических наук.
Участвовала в многочисленных морских и полярных экспедициях, в том числе в 3-х антарктических. Автор поэтического сборника 'Вино Тавриды' (1998) и литературоведческих статей. Печаталась в альманахе 'Истоки', сборнике 'Время 'Ч', стихи о Чечне и не только', альманахе 'Крымский альбом', журналах 'Российская провинция' и 'Наше наследие', газетах 'Книжное обозрение', 'Независимая газета', 'Алфавит', 'Феодосийский альбом', 'Крымская правда'.

Из цикла 'ТЕНИ ЭЛЛАДЫ'

ФЕДРА

Расплетите мне косы! Не нужно шелков и нарядов!
Я помчусь, словно вихрь, на лихом, на шальном скакуне.
И восторженным взглядом проводят речные наяды.
И сама Артемида поскачет навстречу ко мне.
Дайте острые стрелы и злобную гончую свору!
Дайте звонкий рожок. И подарок от Пана - свирель.
Чтобы лес разбудить несравненным охотничьим хором,
И чтоб стрелы вонзались в смертельно бегущую цель.
И к тебе я приду, разрумянившись, в спутанных прядях.
И разорван хитон, и поломано в схватке копье.
И ты взглянешь в глаза - узнавая и будто не глядя.
Буду равной богине. А, может, чуть лучше неё.
Расплетите мне косы! Не надо перин, дайте холод!
На холодной, на стылой земле почивать он привык.
Он красив словно бог! И так страшно, отчаянно молод!
И молитвы срываются в страсти заглушенный крик.
О, убейте меня! Разрывают мне душу стенанья!
Как по-разному строят две разных богини житье!
Афродита дала мне любовь и порывы желанья,
А ему Артемида - охотничий пыл и копье.
Расплетите же косы! Не надо жемчужных уборов!
Я не смею сказать. Но возможно ль перечить судьбе?
Что мне царство и муж? Что безликой толпы уговоры?
Пусть зовется то - смерть. Но позволь в ней приникнуть к тебе!

Из цикла 'БИБЛЕЙСКИЕ СКАЗАНИЯ'

САЛОМЕЯ

Шум шагов и предательский звон от ножного браслета.
Спят ли слуги? И сколько ступеней по лестнице вниз?
Как прожорливо ночь поглощает часы до рассвета!
И щеки опахалом касается утренний бриз.
А пока, влажной ночью, - такая слепая истома!
Столько стонов и муки, и сердце взрывающий взлет!
Из непрочной подстилки впивается в кожу солома,
И греховную плоть дрожь восторга-отчаянья бьет.
- Будет имя твое как проклятье звучать в Иудее:
- Твои косы как вечер черны, Саломея.
- Словно косы твои, разметался пожар в Иудее:
-Твои руки как ветер нежны, Саломея.
- Ураганом тот ветер сметет главный храм в Иудее:
-Твои губы, как агнец, чисты, Саломея.
Но с искусанных в кровь терпких губ не сорвётся ни слова,
И в безмолвном объятье взрывается вязкая ночь.
Только сети порвет, рыбакам не оставив улова,
В небо взвившийся смерч, так похожий на царскую дочь,
Когда в пляске она исступлённо и страстно кружится,
Запрокинув лицо на сплетенье змеящихся рук,
И мониста звенят, пока музыка рвётся и длится.
А в прикрытых глазах - вся бесплодность адамовых мук.
Но любовь твоя Мёртвого моря воды не живее:
Как сомнамбула, бродишь ты во дворце, Саломея.
Поднимаешь глаза на него, проходя, не краснея:
И лишь эхом по залам звучит: 'Саломея!'
Что за душные ночи стоят в этот год в Иудее!
И предчувствие жжёт твои сны, Саломея.
И чью голову завтра внесут на расцвеченном блюде?
Чья рука прикоснётся к пропитанным кровью вискам?
Кто забьётся в рыданьях с последней мольбою о чуде?
Что за чудо даровано будет грядущим векам?
- Что за душные ночи царят в этот год в Иудее:
- Будет проклято имя твоё, Саломея!

АПОСТОЛ ИОАНН

Кусочек неба светел через своды.
Оттуда ты пришел ко мне, мой Бог.
Но трубы не трубят последний вздох,
На Патмосе текут неспешно годы.
Пока звезда не шлет отраву в воды
И звери не приходят на порог.
Я вижу, как уснул единорог
И разрешились солнечные роды.
Ты Бог и Слово, Ты меня поймёшь
Когда я обличаю словом ложь,
Но предпочёл изгнание гоненью.
Разорвана закатной кровью твердь.
А Ты сказал, что мне не умереть:
Но лучше ль смерти - помнить Откровенье?


Из цикла 'СЛУШАЯ ВАГНЕРА

НАПИТОК ИЗОЛЬДЫ

Герольды трубили в размытые заревом трубы,
И мчалась охота, покинув разбуженный стан.
Напиток Изольды обжёг побелевшие губы.
И Вагнер страдал, и метался по сцене Тристан.
Охота неслась, раздирая колючий кустарник,
Герольд надрывался, на небо нацеливши рог.
К обочине жался конями испуганный странник,
Был день незаметен и вечер - торжественно строг.
В огне заходящего солнца сгорали знамёна,
И сумерки кутали в дрёму встревоженный лес.
Но кубок Изольды... Но сладкая нега полона...
А странник молился Тому, Кто однажды воскрес.
И крик о любви заплетался за слово молитвы,
Придав облакам с той любовью срифмованный цвет.
А Вагнер готовил оркестр для решающей битвы.
И занавес чей-то зловещий скрывал силуэт.
О, Боже! Зачем так скора и жестока расплата?
Уводят любимых за море, за земли, в Аид,
Уводят любимых за смертью, за славой, за златом...
Потом либреттист поэффектней финал сочинит.

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ ИЗОЛЬДЫ

1
Любовь теснее самых жёстких пут
Сдавила кровь, текущую по жилам.
И губы, раскрываясь вздохом, лгут
Твердя молитвы всем небесным силам.
И где-то кони в нетерпенье ждут
Пока рука коснется пряди милой,
Пока спадет с волос завитый жгут
Змеясь в траве: от ткани до могилы.
Но мы замрём, не преступив порог.
Над нами царь. Над нами месть и Бог.
И страсть стихает плавными волнами.
Мы не искали ненависти встреч.
И снова с двух сторон заточен меч,
Который лёг на ложе между нами.

2
Стократно отразившись в зеркалах,
Огонь свечи дрожит, дробя пространство.
И в глубине с завидным постоянством
Чернеет знак. И резкий пальцев взмах
Смахнет свечу. О Боже, снова страх
И снова смерть - итог любви и странствий -
Сулит гаданья древнее убранство.
И пятна воска стынут на коврах.
Но что за ветер треплет мой полог?
О чем кричит сова у трёх дорог?
И кожу колет будто на иголках.
Я слышу голос. Близко. Он идёт.
А зеркало лишь раз один не лжёт:
Когда под ноги падает в осколках!

3
И твой корабль исчезнет за туманом,
Одевшем стаей белою пролив.
Разлука ляжет в ноги океаном -
Жизнь, словно чашу, надвое разбив.
О, как же будет горестно и странно,
Весь горизонт до дюйма изучив,
Слепить глаза немыслимым обманом,
Себя навеки с болью обручив.
И чёрный плащ взовьется на ветру.
И ветер успокоится к утру.
Но чёрный парус - явь или ошибка?
В запале клятв, под сенью старых ив, -
Что наше счастье так бывает зыбко
Учли ли мы, черту переступив?

4
О, как легко парить, дыша эфиром
В том мире, где созвездия правы!
Была всего лишь шёпотом травы.
А ты вознёс - над лесом и над миром.
Мой краткий век был набожным и сирым,
В боязни грёз и шелеста молвы.
И вот, не поднимая головы,
Горю в огне со всем небесным клиром.
Меня моим ты именем зови,
Тебе открытым в царственных скрижалях,
В тот вечный миг, когда объятье жалит.
Как памятник погибшим от любви,
К воде склонились в долгом плаче ивы.
Мы будем вместе. Значит, будем живы.

ПАРСИФАЛЬ

И застыло в полукруглом зале
Слово, не познавшее износа:
Парсифаль, не думай о Граале,
Если не сумел задать вопроса.
Все равно, крылата иль бескрыла
Муза вседающего познанья.
Парсифаль, твоя бесплодна сила,
Если ты не знаешь состраданья.
Загляни, затравленный любовью,
В чёрный круг смертельного колодца.
Сердце, не израненное болью,
Слишком ровно и неспешно бьётся.
Пусть венец твои украсит кудри,
Станешь ты смелее всех и краше.
Только задрожав от зова Кундри
Можно стать достойным этой чаши.
Посмотри, горит всё небо красным
Пламенем - предчувствием ненастья.
И придёшь ты сильным и бесстрастным,
Лишь испепелив свой разум страстью.
И тогда поймёшь, что стоном муки
Эта кровь по стенам чаши льется.
И король к тебе протянет руки.
И вопрос с сомкнутых уст сорвется.

ЗАКЛЯТЬЕ БРУНГИЛЬДЫ

Зигфрид, я взываю не к закону.
Что закон? Мы высшей силой свиты.
Твой оберег - не зов крови дракона,
На тебе печать любви Брунгильды.
Позабудешь? Что ж. Да, я похожа
На мечту. Но кто ж мечту целует?
И взойдёшь ты на земное ложе.
И любить попробуешь земную.
Растворится теплый яд в стакане -
Мелких слов и взглядов перемирье.
Ни одна жена тебе не станет
Ближе, чем заклятие валькирьи!
И в неспешном ходе каравана
Память ни о чём не пожалеет.
Ты с мечом идешь, как равный к равной
В силе. Но моя любовь - сильнее!
Сохраню я верность и молчанье.
Будь с другой, делись судьбой и кровом.
Только мне достанется венчанье
В погребальном пламени костровом!

САГА

Среди горных оскалов,
Сомкнув неприступные врата,
Догорала Валгалла
В багровом теченье заката.
Среди горных обвалов,
Размывших зубцы очертаний,
Догорала Валгалла
В сполохах полярных сияний.
Чьи труды иль грехи
Нам позволили встретиться в мире?
Но коснулись щеки
Опаленные крылья валькирий.
И рука встрепенулась
От нежности к страху и боли -
Это сердца коснулась
Какая-то высшая воля.
А земная обида
Ложится на дно до восхода.
Улетает Брунгильда,
Рыданием вспенивши воды.
И в закатной крови
Стынут волны, лепеча в бессилье.
И в Мальстриме любви -
Лишь обломки расправленных крыльев.
Не о древних богах
Эта боль, а о времени валах.
И на наших глазах
Догорает и гибнет Валгалла.

Из цикла 'ПАРИЖСКИЕ ЭТЮДЫ'

МОНМАРТР

Лопасти мельницы закрыли небо,
и без того крохотное с узкой улочки.
Старый художник, так и не ставший Ван-Гогом,
печально растирал краски
на каменных ступенях покосившегося дома.
А юный художник, уверенный, что ближайшее кафе
в следующем веке будет носить его имя,
смелыми мазками рисовал мельницу,
улицу, старика художника,
изящную парижанку,
отстукивающую каблучками изгиб улицы, -
даря им вечность, даря их вечности.
Парижанку ждал утренний Париж,
разбегающийся от холма бульварами,
юного художника - завтрак в кредит в кафе,
которое обязательно когда-нибудь
будет носить его имя,
а старого художника ждал обычный день,
так похожий на все прожитые.
Он выкурил трубку,
посмотрел на изъеденные краской руки
и, кряхтя, пошел по шаткой лестнице
в грошовую комнату,
украшенную портретом Ван-Гога,
которым он так и не стал,
и заваленную никем не купленными картинами.

ЭЙФЕЛЕВА БАШНЯ

Безумный Мопассан
бежал от Эйфелевой башни.
И Марсово поле,
словно заразившись его безумием,
убегает от неё.
Разбегаются бульвары,
изгибаясь, бежит набережная,
уводя за собой Сену:
И вот она одна -
на пустом пространстве,
обнаженная и видная отовсюду,
памятник борьбы человека с небом.
Символ безумья.
Символ эпохи.
Символ Парижа.

В ЗАЛАХ ЛУВРА

Из морской пены,
Из мраморной глыбы,
Из глубины веков,
Из земли Милоса.
Белее незнакомого ей снега,
Нежнее дальнего лотоса...
Упали покровы,
И нет рук, чтобы держать
Ускользающее покрывало.
Да и что руки?
Кого ими удержишь?
Извечная женская доля:
Держать уходящее -
Уходящее время,
Уходящие слезы,
Уходящих мужчин,
Из-под ног уходящую землю.
А Земля вращается.
И другая женщина,
Уже ничего не удержавшая,
Сложив бесполезные руки
С грустной улыбкой
Смотрит сквозь анфилады зал
На явившуюся
Из пены,
Из времени,
Из земли,
Из камня.

* * *
Позвольте, граф. Да встаньте же с колен!
Не будем нарушать законы братства.
Мы встретимся в квартале Сен-Жермен
У белых врат старинного аббатства.
Да что нам Бог? Отмолимся потом!
Безгрешные пока - в вине утонем!
Вы знаете, в таверне за углом
Привозят устриц прямо из Бретони.
Приличия? Наплюйте на закон!
Тому, кто чист - даровано ль мытарство?
И призраки всех будущих Сорбонн
Зажгут огонь забытого школярства.

Собаки во дворах поднимут вой
Когда мы с песней будем лезть на стены.
Ну а потом - шальною головой
Гонять листву по мутным водам Сены:
Ах, милый граф, и пьянство - тоже тлен!
И мы опять у первого порога.
И дама, покидая гобелен,
Уводит под уздцы единорога.

ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ

Юноша в желтом шарфе
(конечно же, школяр)
что-то весело кричит шальной девчонке
(конечно же, модистки из ближайшего ателье).
Но всё переворачивается.
И девчонка садится на скамейку,
водружает на курносый нос очки в толстой оправе
и уверенно открывает толстый том какой-то политэкономии.
Юноша садится рядом и тоже открывает том
(хотелось бы - Верлена).
И они говорят:
Боже, они говорят о Марксе!
Юные поклонники Свободы, Равенства, Братства,
Освобожденного труда и Капитала иже с ними.
И проходящий мимо
(ну уж точно школяр)
лукаво смотрит в их сторону.
Месье Вийон! Это и вправду Вы!
Прошло столько лет,
а мы так и умираем от жажды над ручьями истин.
Мы победили расстояние,
но остались в плену у времени.
И наш век ставит все те же вопросы:
Куда идешь? Что есть истина?
Что вы можете сказать в ответ?
Но только вихрь весенней пыли.
И звуки рэпа
из дверей дешевого ресторанчика.
Quo vadis? Quid est veritas?

МАЯТНИК ФУКО В ЦЕРКВИ СЕН-МАРТЕН-ДЕ-ШАН

Всё очень просто.
Надо только оттянуть нить
и чуть толкнуть шар.
И Земля начнет вращаться.
Прямо здесь, перед нашими глазами.
В этом вращении -
кипение лавы в часы ее рождения;
сумасшедшая молекула,
вдруг ставшая водорослью;
осторожный первый шаг
кистеперой рыбы на сушу.
(Помните русалочку Андерсена,
которой было очень больно ходить?)
И спокойно жующий траву плезиозавр,
не имеющий ни какого понятия
о том, что он вымирает.
И еще одна безумная:
на этот раз обезьяна,
которая решила обрести разум
и стать человеком.
И сильно ей это помогло?
:И плавное движение ледника,
люди в шкурах,
осторожно несущие огонь.
(Картинка из книжки по истории древнего мира).
Афродита, как из морской пены
выходящая
из-под резца
Праксителя.
И - войны,
войны,
войны:
Греко-персидские, египто-эфиопские,
римско-египетские, пунические,
пелопонесские, галльские, готские,
мировые и не очень:
Достаточно тасовать имена
в калейдоскопе эпох и народов.
И тамплиеры - сейчас принято
всё начинать с тамплиеров -
здесь, в старинной церкви,
удивленно смотрящие на все эти
механизмы и машины,
плод простого человеческого безумия.
И мы рядом с маятником -
результат того, что когда-то
все сошли с ума:
молекула, ставшая водорослью;
рыбка, сбежавшая на сушу;
обезьяна, слезшая с дерева;
рыцари, завоевавшие Иерусалим;
Земля, вдруг решившая,
что ей надо вращаться.
А любовь - разве это не безумие?
И всё-таки перед нами нить маятника Фуко -
наверное, последняя нить разума в этом сумасшедшем мире.

ТРИУМФАЛЬНАЯ АРКА

(по мотивам очень грустного романа Ремарка
и не менее грустного фильма с Ингрид Бергман в главной роли)
Кальвадос похож на солнце
тлеющее над яблоневыми садами
где-то в среднем течении Луары.
Но здесь идет дождь -
вечный дождь наших свиданий.
Над нами - Триумфальная арка,
свидетельство того,
что и на войне бывают победы.
И век только втягивает нас в свои жернова,
плотоядно ожидая, как
пронзительно хрустнут кости.
Давай встретимся в этом кафе после войны!
Какой войны?
Видишь ли, мы все воюем.
С собой,
с близкими и далекими,
с прошлым и будущим,
с этим безумным веком:
Но когда война закончится,
мы встретимся в этом кафе.
Мы опять будем пить кальвадос,
а за соседним столиком, вполоборота -
Ингрид Бергман
с пустыми глазами одинокой уставшей валькирии.

СОБОР ПАРИЖСКОЙ БОГОМАТЕРИ

Древнее чудовище, ощетинившееся ребрами,
давно лишенными мяса.
Многоголовое, с головами химер,
когти и зубы которых
готовы разорвать город.
И - спокойствие древних царей.
Их скидывали с тронов,
тащили на веревках,
отрубали головы,
закапывали в землю.
Но они все равно стоят на своих местах.
Ибо знают: всё уже было.
И всё еще будет.
А мы когда-то читали про девочку,
которая танцевала на соборной площади -
и за это погибла:
Кто не читал -
тот смотрел нашумевший мюзикл.
Про девочку,
которая танцевала на площади,
и ее все любили,
а потом убили,
но и сами потом тоже умерли.
Спустя века из этого сделали мюзикл.
О-пе-рет-ку:
Но волхвы всё равно несут дары
Тому, Кто всё равно должен родиться.
В голубовато-сиреневом пламени витражей,
Которые давно заменили им
небо и солнце.
Мария:
Матерь Божья!
Парижская, Римская, Иерусалимская,
Константинопольская, Нью-Йоркская,
Сиднейская, Московская:
Всего противоречивого мира,
всех химер и монстров,
всех поверженных и восставших царей,
всех девушек, танцующих на площади,
всех волхвов, всё еще несущих дары:
И Того, Кто все-таки родился.
Спаси и сохрани.
Но, спасая и сохраняя всё это,
коснись хоть краешком покрывала
нас, идущих по набережной.
Таких одиноких в мире.
Таких одиноких друг с другом.

 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик