Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
Валерий ПРОКОШИН
 
  
 

Валерий Прокошин (1959-2009) - замечательный русский поэт. Сейчас он становится все более известным российскому читателю. Выходят книги поэта, напечатана большая подборка его стихотворений в журнале 'Новый мир'.
Данная подборка стихов взята из публикаций в журнале "ДЕТИ РА"

НЕ КРУЖИЛАСЬ ЛИСТВА

* * *
Кто жил в этом доме?
:Не знаю, не помню.
Меня еще не было,
Были снега,
И ветер гулял по остывшему полю,
И лошадь к деревне несла седока.

Кто жил в этом доме?
:Где тихо и тесно
От старых вещей
И от новых гвоздей,
Где сад за окном желтизною протеста
Шумит в ожидании долгих дождей.

Кто жил в этом доме?

ПРЕДТЕЧА

Это все уходящее
Ни на час, ни на год,
Даже женщина спящая,
Приоткрывшая рот.
Лишь вчера обвинившая
За стихи, за грехи,
Через вечность простившая
Где-нибудь у реки.
Это все проходящее,
Уходящее вглубь
Моего настоящего:
Обескровленных губ,
Обессиленных мукою
Рук - писать и писать.
Перед страшной разлукою
Дальним облаком стать.

Это все проходящее
Через нас, дальше нас,
Угадать предстоящее
Через год, через час,
Может, женщина спящая,
Вот поэтому, друг,
Не буди настоящее
Громким шелестом рук.

ПЕРЕДЕЛКИНСКИЙ ПОРТРЕТ

С. Ильюшиной
Полдень. Вкус цветов и мака.
Листьев траурная тишь.
На могиле Пастернака
Одинокая сидишь.

И о чем-то тайно грезит
Твой неприрученный ум,
Славы просит? - Сторож срежет
Пару роз на твой костюм.

Поцелует лоб без страха
Теплый и случайный дождь.
И с могилы Пастернака
Одинокая уйдешь.

Окунешься в серость прозы.
Ночью вскрикнешь от тоски -
Две испуганные розы
На пол сбросят лепестки.

:Над бумагой ждут лишь знака
Пальцы, словно пять опят.
На могиле Пастернака
Сторож ждет тебя опять.

* * *

Улетают грачи, журавли:
Мы уже на краю расставанья.
Удлиняются все расстоянья -
Обнаженной, как тело, земли,
Начинаются переживанья,
О которых не знать не могли.
За домами стога, да стога,
Осень пробует алые краски,
Там, где мы умирали от ласки,
Только дым: а ты все дорога;
У моей недописанной сказки
Раньше времени зло и снега.
Странный бред и холодный рассвет,
Крики птиц, улетающих к югу.
На столе, предвещающий муку,
Появляется женский портрет.
Так не мстят даже старому другу,
Позабытому в сумраке лет.

* * *

Дача. Ласковый ветер.
Веер из красных гвоздик.
Не торопился вечер,
Просто вздохнул - и возник.
Дым сигарет, на тетради
Пепел рассыпан. Сидим
Друг против друга. Во взгляде
То ли печаль, то ли дым.
Еле заметный шелест
Листьев, листков и травы.
И предзакатная прелесть
Кружится вкруг головы.
Так - допоздна, как до бездны -
Все бы шагать вкруг земли,
Если бы веткой не треснул
Поздний прохожий вдали.

* * *
Помнишь, мама,
Губастого мальчика,
На руках твоих птицей сидящего? -
Это я.

Двадцать три - это возраст
Неоконченной юности,
Не сложившейся жизни -
Совершаются те же глупости,
Но с надрывом и визгом.
Это возраст ушедшей гармонии
Между жизнью и тайной -
Как открытие снега и молнии.

Между жизнью и тайной,
Помнишь, мама, губастого мальчика,
На руках твоих птицей сидящего, -
Это я?

* * *

Путь за моей спиной зарос крестами,
Мне не спасти тебя.
Во всех словах, исторгнутых устами, -
Проклятье и мольба.

Подыскиваю полночью ответы,
Чтоб твой вопрос понять,
Я буду натыкаться на предметы -
И мучиться, и лгать.

Как я предам тебя, еще не ясно,
Но знаю поутру:
Быть грешником с тобою не опасно,
Пока я не умру.

Жизнь на земле не может быть другою:
Ни слаще, ни черствей.
На всех предметах, тронутых рукою,
Остался след гвоздей.

ЗАБЫТЫЙ ПОРТРЕТ

Скоро выпадет снег -
Будет все по-иному.
Слово просится вверх,
К всепрощенью земному.

Но чердачная грусть
Прилегла у порога.
Я еще задержусь
В этой жизни немного,

Где поверх колдовства
Лягут женские руки,
И сухая листва
Вспомнит старые звуки,

Где цветут пустыри,
Чем позднее, тем горше,
И чадят фонари,
Словно лампочки божьи.

Вот и все, чем богат,
Вот и все, что осталось:
Чем просторней закат,
Тем обыденней жалость.

И пока дни твои
Не ушли в глубь морскую,
Я пою о любви
И ничем не рискую.

* * *

Нас Бог покинул - мы стали земными,
Мы ходим теперь по земле,
Нам грустно и между нами двоими
Лишь лист на стекле.

А было ведь время, когда мы любили,
Летали и ветер бил в грудь.
Осенней листвы золотистые крылья
Похожи на наши чуть-чуть.

Наверное, где-то в неведомых высях
Оставили мы свой приют.
:А здесь на земле только желтые листья,
Да грустные песни поют.

* * *

Не выдалось встать, не выдалось спеть.
:Глумился над Музой, крестился роялю,
Смотрел, как деревья беспечно роняют
Листвы красно-желтую сеть.

Не выдалось знать и не выдалось спать.
:Бессонницей мучился после приезда,
Был глупым в тот год, когда юность воскресла,
Когда я ушел целовать.

Не выдалось быть и не выдалось жить.
:Я знать не хотел, что останется после
Терзаний моих. Мою горькую повесть
Уже никому не сложить.

* * *

Я найду, где кончается круг,
Он кончается где-то,
Как летящий по воздуху звук
Или луч, оторвавшись от света.

Среди всяких неправедных дел
Состояние есть не из лучших:
Долгий сон - это тоже предел,
Только он для уснувших
Если резко с дороги свернуть,
Обнаружится гибельность знака:
Вот уже проясняется суть,
Возведенная нами из праха.

Эхо кружит: Оглохнув на треть,
Я спешу из пространства, конечно.
Я нашел, где кончается смерть,
Все, что дальше, - уже бесконечность.

1

если степь начинается здесь и сейчас
от дороги, ведущей в советский Канзас
значит, незачем было толпиться
просто мы малолетки и нам нелегко
на губах не обсохло еще молоко
из-под дикой степной кобылицы

но в два раза быстрее взрослеет спецназ
и под формой, которую шили без нас
нарастает и мясо, и пенис
у Ербола во взгляде испанская грусть
прочитав перед сном "Отче наш:" наизусть
мы играем в бильярд или теннис

степь под нами распахнута, как на духу
но такое спокойствие в потном паху
energizer, верни батарейку
где-то слева сирена, волхвов голоса
и Ербол просит женщину на полчаса
хоть цыганку, хохлушку, еврейку

если бродишь в степи под назойливый лай
постепенно меняешь оффлайн на онлайн
ухмыляясь дорожному знаку
на рассвете, когда степь почти синема
автоматная очередь - спьяну, с ума
это мы пристрелили собаку

стало тихо в степи, где вы прокляли нас
впереди неожиданно вырос Канзас
мы вернулись, Ербол, из разведки
но московский камо внес нас в список потерь
два на два на погосте, не веришь - проверь
здесь всегда двести двадцать в розетке

2

вся степь теперь - сплошной гламур, литература
вернешься в дом и сгинешь в чреве Байконура
не докурив косяк, не доиграв в футбол
скажи, Ербол

ты пыль глотал с несуществующей границы
и харкал кровью на библейские страницы
а степь лежала, словно баба в образах
молчи, казах

не сыпь мне сдуру гексоген под иномарку
мы пастуха опять меняем на свинарку
и степь вспахали под киношный Шаолинь
Ербол, прикинь

прикинь, еще задолго до тебя - вот дура
другому отдалась казахская Лаура
а ты кончал один у черта на печи
казах, молчи

нам нынче не нужны ни Чехов, ни Набоков
мы в степь уйдем с толпой обрезанных пророков
Кенжеев круче всех из тех, кто не по лжи
Ербол, скажи

поешь: все степь да степь - без выхода и входа
любовь к родной земле страшнее, чем свобода
окаменела соль в заплаканных глазах
прости, казах

3
Целина обманчива, я был слеп,
Был мне знак-видение типа "stop".
Я пишу из прошлого в стиле стэп:
Это степь, любимая, в стиле стеб.

Мне не надо жалости, mon amie,
Я пошлю всех в Грецию или на:
Я пишу из прошлого, ты пойми,
Вывожу заветное: це-ли-на.

Это просто мания типа спам.
И пока я пьянствую с другом, спи,
Спи, моя любимая, я и сам -
Вечною сомнамбулой в той степи.

Я рисую в воздухе город Х
Для тебя, любимая. Ну и что ж,
Что течет за городом речка Стикс,
Но за речкой Стикс колосится рожь.

* * *

Мы играли, мы играли
На расхристанном рояле
В бывшем храме типа в клубе, рядом с кладбищем, прикинь.
А теперь стоим у входа:
Кто последний, тот и вода.
Уронила Таня крестик прямо в горькую полынь.

В честь советского погрома
Вышел фуфел из дурдома,
Рассказал про все, что было. А ты, сука, не сажай.
Мама мыла мылом Милку
А И.Б. сослали в ссылку
То ли в rambler, то ли в yandex, то ли вовсе за можай.

А в России, между прочим,
Секса нет. Мы просто дрочим,
Кто по разу в день, кто - по два: онанист как аноним.
У соседки шуры-муры
С привкусом литературы -
Спать ложится с Мандельштамом, просыпается с другим.


Шла машина с левым лесом,
Фуфел скачет мелким бесом
Между вновь открытым храмом и высоткой на крови.
Жизнь опять идет по кругу:
Где же вьюга? Дайте вьюгу!
Таня плачет, вода водит - все по правде, по любви.

* * *

Счастье - это халтура,
Сказка, мечта, мура:
В общем, литература
От Фомы и Петра.

Ради любви де-юре
С вечера до утра
Искажена натура
Росчерками пера.

Рухнула арматура
Времени. Гаснет бра.
Стынет в дверях фигура
Женщины: Бред, жара.

- Здравствуй, моя Лаура,
С кем ты была вчера?
Кнопок клавиатура:
Сладкий ожог бедра.

Сбита температура
Холодом со двора.
И за спиной Амура
Завершена игра.

Неба ночная шкура
Рвется о край ведра.
Смотришь на время хмуро,
Шепчешь: - Прощай, пора.

Не пропадай, Лаура,
Волнами серебра.
Бог тебя создал, дура,
Из моего ребра.

* * *
На задворках любви
Секс похож на болезнь.
Ты блуждаешь в крови,
Как греховное "есмь".
Помнишь, как я сказал,
Вытирая слезу:
Если будет гроза -
Не ходи на грозу.
Но ни слова в ответ,
Разделившего нас.
Заплатила за свет,
Рассчиталась за газ.
И ушла полосой
Ливня - в пятом часу.
Говорят: за грозой.
Говорят: на грозу.

* * *

Зимой в Крыму почти тоска, воспоминаний хмель,
И чаще прозе, чем стихам, отстегиваешь дань.
Уехать бы ко всем чертям за тридевять земель -
В Казань, Рязань, Тмутаракань: короче, в глухомань,
И пусть состарившийся Бог качает колыбель.

Зимою Крым со стороны похож на акварель.
Я помню этот сон во сне в разводах января:
Пастель двух обнаженных тел, струящихся в постель,
И виноградный свет луны в осколках янтаря:
Зачем мне через двадцать лет озябший Коктебель?

Зимою память слаще, чем из детства карамель,
И я сквозь горечь лет не раз заглядывал за грань
Своей любви, когда спешил за тридевять земель -
В Нахичевань, Назрань, Тайвань: в любую глухомань.
Но всюду Бог. Он до сих пор качает колыбель.


ВОРОВАННЫЙ ВОЗДУХ

Мне холодно, мама. Январь
Безумствует, всеми забытый, -
Сжигает земной календарь
Недавно прошедших событий.

Теперь, после стольких потерь,
Вся здешняя жизнь - нелюдима.
Оскалилось время, как зверь,
В сугробе табачного дыма.

Теперь только маковый бред
Сжимает бессильное сердце...
Мне холодно, мама. И нет
Такого тепла, чтоб согреться.

* * *

Больничный сад почти совсем заглох.
И все сплелось: и место, и причина,
И волхв залетный, и летящий лох,
И ангел перелетный - made in china.

Летит листва на грязный тротуар,
И дети вновь играют в чьи-то игры:
И гонят прочь волхва, кричат ура,
Не зная, что уже приехал Ирод.

Но все сплелось: и век, и лох, и сад,
И свет звезды, и ангельское слово,
Как два тысячелетия назад.
Ничто не вечно и ничто не ново.

* * *
Подумаешь, зима - глухое время года:
Кричи - не докричишься, в конце туннеля - снег.
Вино с добавкой спирта и хлеб с добавкой йода,
И самый первый грех.

Край неба, посмотри, в серебряной наколке,
И катится куда-то луны пустой пятак.
Мне холодно, мессир, у новогодней елки
И одиноко так.

Скажи мне, что я лох, как пресловутый Грека,
Скажи мне, что я ЧМО, какой-нибудь Ван Гог.
Мессир, мне все равно: зима какого века
Лежит у наших ног.

Мессир, я так устал, что хочется покоя
В какой-нибудь стране, где только снег и свет.
Не говори мне: да, м.б., и все такое,
Не говори мне: нет.

СКАЗКИ СССР В МР- 3

СНЕГУРОЧКА

Жили-были. И поэтому
Не грешили от властей,
И молились богу медному,
Даже трахались по бедному
После лучших новостей.

У последнего окурочка
Привкус счастья - навсегда.
Что ты плачешь, дочка-дурочка,
Это оттепель, Снегурочка,
Скоро снова холода.

На советском голом заднике
Стало тесно от Иуд.
Это все шестидесятники
Типа адские десантники.
Евтушенко тут как тут.

Блещет звездами майорскими
Бог, обутый в "керзачи".
Солженицыны-твардовские
Затыкают рот мордовскими
Лагерями: замолчи!

Пусть хранит от горя деточку
Свет далекого Кремля.
За обманутую вербочку
Пусть им будет небо - в клеточку
И в полосочку - земля.

Пьяный день ушел из города,
Стынет кровь у молодых.
Зелено не значит молодо.
Для России норма холода:
Минус сорок - на троих.

Льется ночь из переулочка,
Из-за каждого угла.
Что ты плачешь, дочка-дурочка,
Это оттепель, Снегурочка,
В нашем городе была.

Разобрали палисадники,
Будто завтра на войну.
Это все шестидесятники,
Как булгаковские всадники,
Растревожили страну.

ЧЕБУРАШКА

В середине советских застойных времен
Он попал в черный список нездешних имен,
Обделенных партийной любовью.
Сирота, чебурашка, почти что казах,
С непонятной совковой печалью в глазах.
ЧМО* - как символ всему Подмосковью.

Помнишь, были и праздник, и пряник, и кнут,
И ненужный уже никому пятый пункт,
Перестройка с ножом и гитарой.
Если б только не тройка, семерка и туз,
Если б не проиграли Советский Союз,
Чебурашка мог стать Че Геварой.

Валят лес, пилят бревна, готовят дрова,
Сортируя людские дела и слова.
Не смотри, как чужой, на поленья.
Чурка к чурке, как братья - в священном огне.
Кто ты здесь, в этой Богом забытой стране?
ЧМО** - как символ всего поколенья.

* - человек московской области
** - человек морально опущенный

* * *

Рай похож на гигантский пломбир:
Сколько света кругом, сколько снега!
Ангел кутает плечи в меха.
Я еще не пришел в этот мир,
Но в янтарной горошине века
Спит дитя - негатив человека:
Без души, без судьбы, без греха.

Только Замыслу благодаря,
Тот апрель тайно лег на распятье.
Рай остался внутри шалаша,
И расплавилась горсть янтаря:
Я родился, на волю спеша,
Раньше срока условного - в пятьде-
Сят девятом, в конце декабря.

Над Россией плывут облака,
Небо выгнуто заячьим оком.
Здесь, в забытом Генсеком и Богом
Городке с прописной буквы К
Рай похож на глоток молока,
Вечность бьется, как рыба, под боком
Левым: жизнь младше смерти пока.

Артхаус
1
После своей абсолютной смерти
Осип Эмильевич Мандельштам
реинкарнировался
в Мао Дзе-дуне,
чтобы воровать воздух
в Китайской народной республике.
Ворованный воздух -
это Великая Стеклянная стена
между гением и злодейством.
Мне жалко истребленных воробьев
по ту сторону стекла.
Но больше всего мне жаль
двух узкоглазых мальчишек
с бумажным змеем в руках,
которые, задыхаясь от слез,
повторяют одно и тоже:
Спасибо, Мао Эмильевич,
за наше счастливое детство.

2
а вечером пойти в кинотеатр "35 мм"
на старенький фильм "Mala Noche", 1985 года
посидеть в последнем ряду как бы в прострации
понять, почему Гаса Ван Сента ненавидят мужчины
традиционной ориентации:
натуралы, нацболы, скинхеды, качки, коммунисты:
а может быть, наоборот - это он их не любит за что-то.
:возвращаться домой под моросящим дождем
засунув влажные руки глубоко в карманы брюк
рифмуя слева направо и наоборот
Гаса Ван Сента с Винсентом Ван Гогом
Винсента Ван Гога с Гасом Ван Сентом
Гаса Ван Сента с Винсентом Ван Гогом
Винсента Ван Гога с Гасом Ван Сентом

* * *
Рисовый ветер, конечно, с Востока, откуда еще, -
В сторону юга, куда же еще в этот сбивчивый вечер.
Режется в кровь молодая осока на уровне щек,
Где я тебя безоглядно целую на уровне речи.
Чувствуешь: яд - на губах и на девственной коже - ожог?
Это луна пролилась ртутным светом на голые плечи.

Рисовый ветер качает нас в желтой воде: в золотой
Серии семидесятых - восточного мягкого порно.
Тихо шуршит кинолента реки под чужой наготой,
Чувствуешь вкус миндаля, кукурузы, каштана, попкорна?
Нас размывает, как остров, течением и темнотой,
Но мы с тобою войдем в эти блудные воды повторно.

Рисовый ветер сквозит между двух неприкаянных тел,
Словно прошедших эпох, у которых размыты границы.
Лета течет обмелевшей Окой. Мимо нас пролетел
Сказочный красно-зеленый дракон с двадцать первой страницы.
Чувствую: родина смотрит мне в спину. А что я хотел?
Так наша грешная жизнь начинает однажды двоиться.

Рисовый ветер скрипит на зубах. Дежа вю, говоришь:
Привкус у прошлого - яблок, хурмы, чернослива, изюма:
И, вспоминая Советский Союз, вспоминается лишь
Тмутаракань на закате в охапке вороньего шума,
Низкое, серое небо над влажными скатами крыш.
Чувство империи бродит по выбритым скулам угрюмо.

* * *

У зимы, понимаешь, нет имени, просто зима -
Имярек, имярук, заводной псевдоним хохлома.
На постельном белье ослепительный всплеск наготы,
Чтобы слепо - от паха до губ - вспоминать: это ты.

У зимы столько заспанных лиц, что не стоит возни
Узнавать. Пьяный дворник скребет тротуар до восьми.
Мы, целуясь взасос, запиваем любовь февралем,
Ощущение, что мы теперь никогда не умрем.

У зимы столько флуда на русском, родном языке:
От сумы до тюрьмы. Значит, лучше прожить налегке.
Мы как первые птицы, которых забыли в раю,
Так и будем лежать в наготе - воробей к воробью.

ВОРОВАННЫЙ ВОЗДУХ

После онкологического центра
каждый глоток воздуха
похож на воровство

1
вот те Бог, он сказал и кивнул то ли вверх, то ли просто вбок
вот порог, он добавил, ступай. И я шагнул за порог
я дышал ворованным воздухом - и надышаться не мог

я не мог говорить - я боялся, что мимо спешащий Бог
попрекнет ворованным воздухом, взятым как будто в долг
что ему все эти тексты, фразы, слова, или даже слог

я боялся Бога - Он был справедлив, но капризен и строг
я молчал все утро, весь день и весь вечер, я падал с ног
и ворованный воздух, сгущаясь, чернел, превращался в смог

ночь упала плашмя у ног, как непрожитой жизни итог
итого: ворованный воздух гудит в проводах вдоль дорог
всё напрасно, Господи, слышишь?.. Слышит, слышит - на то и Бог

не воруй, говорит, даже воздух, добавил. А сам-то, сам
то и дело шепчет, я слышал, вздыхая: сим-сим, Сезам
видно, трудно ему не дышать, привыкая к чужим слезам

2

Это лето не в масть. Настоящая жесть.
Ультиматум на всё. Nota Bene.
Завели поутру в кабинет номер шесть,
И не дали вздохнуть, и не дали присесть -
Обнажили на черном рентгене

Говорили: нельзя доверять дуракам
Ни в здоровье, ни в поисках клада.
Взгляд скользил за окном - в небе, по облакам:
Негатив моей жизни пошел по рукам,
А другой им как будто не надо.

Одевайся, сказали, твой крест в серебре,
Все мы ходим, вздохнули, под Богом.
Жесть гремит на ветру: точка - точка - тире:
Падший ангел жжет ящики на пустыре.
Купол храма сияет под боком.

И не надо меня утешать на краю
Этой пропасти с русскою рожью.
Никого не спасут - все мы будем в раю
Вспоминать всю библейскую жизнь, как свою,
Как свою, а не Божью.

3
Сад осенний, сад вишневый, сад больничный -
То ли Чехов, то ли Бунин&Толстой.
Разговаривать о Боге, как о личном,
С пожилою, некрасивой медсестрой.

Вдруг сравнить себя с собакою на сене -
Между ангелом и бесом: А вокруг
Сад вишневый, сад больничный, сад осенний
По библейски замыкает ближний круг.

Вот и бродишь в нем почти умалишенный
С продолжением истории простой:
Сад больничный, сад осенний, сад вишневый -
Гефсиманский, год две тысячи шестой.

4.

Мне холодно, мама. Январь
Безумствует, всеми забытый, -
Сжигает земной календарь
Недавно прошедших событий.
Теперь, после стольких потерь,
Вся здешняя жизнь - нелюдима.
Оскалилось время, как зверь,
В сугробе табачного дыма.
Теперь только маковый бред
Сжимает бессильное сердце...
Мне холодно, мама. И нет
Такого тепла, чтоб согреться.

5.
нагрешил, говорит, не глядя, мол, все заповеди нарушил
даже те, говорит, которые и писать было западло
свет, горевший внутри стекла, обжигает теперь снаружи
тьма мешается под ногами, молча дергает за подол

нагрешил, повторяет, сука, мол, поймал, говорит, с поличным
и показывает, мол, fuck you и прикуривает от свечи
и стою голышом, как в детстве, пожимаю плечом по-птичьи
прижимаю нательный крестик - он же сам меня приручил

нагрешил, говорит, с лихвою, поколений, примерно, на пять
не отмыться, не отстираться, не отмазаться одному
свет, скользящий поверх стекла, выжигает напалмом память
серафимы стоят в прихожей, безразличные ко всему

нагрешил, говорит, и баста, собирай, мол, свои манатки
и ступай типа по этапу, отправляйся, куда скажу
и идут эти трое следом, наступая почти на пятки
свет, горевший внутри меня, льется сваркою по этажу


АВГУСТ

Лето катит последние вроде недели,
Вот и Яблочный Спас отслужили, отпели.

Август бродит в садах, а дожди - стороною,
Яблок в этом году, будто перед войною.

Но я чувствую вечную жизнь пуповиной,
Мне б дожить до шестидесяти с половиной.

Яблок вкус соблазняет до райского хруста,
Слово может быть вещим, - считал Заратустра.

В этом мире, где все хоть чуть-чуть виноваты,
Слово может менять даже судьбы и даты.

Пусть все так же сгорают закаты рябиной,
Мне б дожить до шестидесяти с половиной.

И я в первую очередь и даже в третью
Всё пытаюсь себя оправдать перед смертью.

И хочу передать на хвосте у сороки:
Что для вечности наши ничтожные сроки.

Ночь сочиться сквозь узкие щели в заборе,
Тишина и покой на российском Фаворе.

Скоро осень, и кажется: что еще надо?
Август смотрит, как из Гефсиманского сада.




* * *

А помнишь, мы с тобой снеговика лепили -
Из снега, слов и слёз. Мы маленькими были.
Тень Спаса-на-крови сползала вбок, к реке.
Сугробы вверх росли, за облака цеплялись.
И нас никто не видел: Мы вдруг поцеловались,
И кто-то "Отче наш" запел невдалеке.

Снег падал столько зим в протянутые руки,
Что кончились давно все встречи и разлуки.
"А снеговик растаял",- я грустно говорю.
Но вот опять зима. У снега вкус ванили.
Сегодня мне с утра из Боровска звонили:
Там тоже всё в снегу, как в детстве, как в раю.

ВОЗВРАЩЕНИЕ
(Венок сонетов)

1

Вот старый календарь моей души:
Дневник судьбы, старинный многотомник,
Запутанный, как дикие плющи,
В саду, где умер ласковый садовник.

И понял я, что, сколько не греши,
Не будет хуже... Клоун иль затворник,
Проснувшись утром, через подоконник,
В сад выпрыгнул, ищи теперь, свищи.

Я бросил дом, где не было тепла,
В нем только пыль по комнатам плыла
И не могла никак остановиться.

Когда-нибудь все это надоест!
...О том, что было и о том, что есть
Листает память мятые страницы.

2

Листает память мятые страницы,
На длинных крыльях следом прилетев.
Вдали пейзаж рябит кусочком ситца,
На расстоянии осиротев.

А рядом - зданье маленькой больницы
За тощими фигурками дерев,
Смотрю туда, на корточки присев,
Уверенный, что это тоже снится:

Старухи - в черном, санитарки, дети,
Свиданья в парке с узелками снеди
И тихие - снаружи - этажи.
Я вижу сон, навеянный недавним
Паденьем в бред, с одним напоминаньем -
Был жизни срок, замешанный на лжи.

3

Был жизни срок, замешанный на лжи,
С распутной торопливою любовью,
Где я с чужою женщиной грешил,
Прислушиваясь к нервному злословью.

И двойственности шут меня смешил,
Когда вернувшись под ночную кровлю,
Я разбавлял сознанье горькой кровью,
Отравленной в заплаканной тиши.

Угрюмой смутой окружала тьма.
Действительность, боясь сойти с ума,
Мне закрывала веки, смяв ресницы.

И не ждала, избавившись, назад
В свой грязный быт - миниатюрный ад,
Где я сумел лишь тенью повториться.

4

Где я сумел лишь тенью повториться,
Неповторимых судеб нынче нет.
Они все там, где дальние зарницы
Чужим теплом коснулись детских лет.

Там мальчуган, испуганный как птица,
Смотрел вокруг на самодельный бред
Людей, вещей... И плакал, видя свет
Иной, но недоступный чтоб напиться.

Тогда отбросив тело на газоны,
Тень стала плотью, изменив законы,
Что были для нее не хороши.

Явь заменив видением фатальным,
Она меня не мучила страданьем
В закрытой для чужих сердец глуши.

5

В закрытой для чужих сердец глуши
Мои обиды наполнялись хламом,
Пространство стригли острые стрижи,
Цветы темнели, забродив нектаром.

И запах яблок (только им дыши)
Повсюду плыл в мальчишестве упрямом.
Вовсю горел закат пасхальным храмом,
В котором не осталось ни души.

И обжигая визгами язык,
Шесть чувств спешили, помня про живых,
От прежде данных клятв освободиться.

А вместо смерти с четырех сторон
Птенцами всех кладбищенских ворон
Росли грехи вороньей вереницей.

6

Росли грехи вороньей вереницей,
Стряхнув силки теперь бессильных мук.
Пространство, будто космосом дымится,
Ничем не заземленное вокруг.

Мне было странно видеть, как двоится
Ночной пейзаж, как пропадает звук,
А яблоко, скользнувшее из рук,
Не торопилось падать и катиться.
И соблазняя счастьем - все забыть,
Ползла под кожей, пожирая стыд,
Змея измены - разума убийца.

Войдя чужой энергией в меня,
Сливалась темень с заревом огня,
А время только в прошлое стремится.

7

А время только в прошлое стремится,
Расплющивая тяжестью веков
Младенцев недоразвитые лица
И высохшие трупы стариков.

Кривился мир, перемешав границы
Растений, насекомых, облаков,
Освобождая память от оков
Воспоминаний, переставших биться.

И я не узнавал своих владений,
Как будто здесь за час сто поколений
Прошло. Их не догнать, как не спеши.

Однако всякой жизнью правит тайна -
Вдруг дождь пошел почти горизонтально
По выпуклому полю спелой ржи.

8

По выпуклому полю спелой ржи,
Простоволоса и едва одета,
Шла женщина ко мне сквозь миражи,
Возникнув из библейского рассвета.

За ней ползли развратные ужи,
Не ведая в желаниях запрета,
Все страсти испытав... И только эта
На их не соглашалась кутежи.

Она прошла по утреннему саду,
Доступная единственному взгляду,
Промокшая под дождиком насквозь.

Все яблоки созрели, как попало,
Потом одно качнулось и упало,
Но треснула внутри земная ось.

9

Но треснула внутри земная ось!
Сон вылился источником нечистым.
И я увидел сквозь внезапность слез,
Что этот сад жил шелестом и свистом.

Здесь каждый лист любовь в природу нес,
А всякий воробей здесь был горнистом
Гармонии. За облаком волнистым
Катился в небо солнечный обоз.

Еще хранил в себе я ночи ношу,
Но облепили запахи мне кожу,
Как брызги из-под мельничных колес.

И кулачками в плоть мою стучали...
Стремительней, чем кажется вначале,
Рассвет распространился вкривь и вкось.

10

Рассвет распространился вкривь и вкось
С неопытною силой вдохновенья,
Затягивая взглядом в свой наркоз,
Где сжались в точку голые виденья.

От кончиков ногтей и до волос
Опять смущал соблазн грехопаденья,
И стебель возбужденного растенья
Из живота желанием пророс.

Чужой всему и разобщенный весь,
Я сам себе доказывал, что здесь
Не надо доверяться сновиденью.

Но падал сверху свет под тем углом,
Когда сомненья держат на потом,
И плоть боролась с ускользавшей тенью.

11

И плоть боролась с ускользавшей тенью,
Вживаясь в оболочку бытия,
Стремясь во всем к свободному движенью
То облаков, то ветра, то ручья.

Подобно молодому нетерпенью,
По жилам разбежалась боль моя.
Свое предназначенье не тая,
Судьба опять соединилась с нею.

Я представлял себя уже в дороге,
Где тень покорно мне оближет ноги...
Но как воображению не лги,

Ему одной действительности мало.
И зренье эту жизнь воспринимало
Сквозь призму счастья, словно сквозь стихи.

12

Сквозь призму счастья, словно сквозь стихи,
Погибший мир, воскреснув идеалом,
Из прошлого стремился, вопреки
Пророчествам, толпящимся за садом.

Две линии, скользнув из-под руки,
Соединились правильным овалом.
Я понял - это было лишь началом,
Закончились мои черновики.

Из трещины, прошедшей вдоль ограды,
Вернулись все названия и даты
И были их дыхания легки.

За ними вслед под выдохи и вдохи
В стремительной ребячьей суматохе
Все возвращалось на свои круги.

13

Все возвращалось на свои круги,
Как в прошлый раз, но только без проклятья.
И верилось, что сроки велики
От люльки - до последнего объятья.


Явились судьбы, как проводники,
Средь них особо выделилась чья-то -
Не страстью, а желанием зачатья.
И я переступил через грехи.

Старухи и младенцы на руках
По венам плыли с тайной на устах
Наперерез привычному теченью.

Потом они заканчивали путь,
Пройдя сквозь сердце и вливаясь в грудь
Любовью, равной смерти и рожденью.

14

Любовью, равной смерти и рожденью,
Наполнен я, как музыкой - труба,
Доверившись земному притяженью
И неземному воздуху у лба.

Соединив две вечности, паденью
Не преданы ни гений, ни толпа.
...Я два тысячелетья за тебя
Сегодня отдал высшему мгновенью.

А ты вздохнула зябко у порога:
- Одной любви для этой жизни много.
И в дом вошла, в котором я не жил.

Но клялся я, что нашей жизни хватит
И в дом занес единственную память:
- Вот старый календарь моей души.

15

Вот старый календарь моей души.
Листает память мятые страницы:
Был жизни срок, замешанный на лжи,
Где я сумел лишь тенью повториться.

В закрытой для чужих сердец глуши
Росли грехи вороньей вереницей,
А время только в прошлое стремится
Вдоль выпуклого поля спелой ржи.

Но треснула внутри земная ось!
Рассвет распространился вкривь и вкось,
И плоть боролась с ускользавшей тенью.

Сквозь призму счастья, словно сквозь стихи,
Все возвращалось на свои круги
Любовью, равной смерти и рожденью.

Стихи из цикла "РУССКОЕ КЛАДБИЩЕ"

1. ТОБОЛЬСК

Темнота осыпается пеплом и плавится воск,
Чьи-то тени прошли, наклонясь к моему изголовью.
Падший ангел и тот покидает проклятый Тобольск,
Нынче залитый кровью, последнею царскою кровью.

Здесь теперь ни души, только красные звезды вокруг,
Я зачем-то пытаюсь прорвать этот адовый круг.

Если б кто-то любил меня или вернулся ко мне,
Я бы мог успокоиться в этой ужасной стране.

Но поверх расставаний, любви, добродетели, зла
Толстым слоем повсюду лежит, остывая, зола.

Пепел памяти кружит, срываясь с деревьев весной,
Прилипает к лицу, засыхает как будто короста...
И на площади Красной за красной кирпичной стеной
Дети цареубийц принимают парад у погоста.



2. ЛУБЯНКА

Н. Гумилёву

Помилуй, время, я не птицелов,
Мне не нужна коллекция пернатых.
В моем дому расстрелян Гумилёв -
Невиноватый меж невиноватых.

И потому я все еще боюсь:
Вдруг эта пуля взвизгнет рикошетом.
Я в этом доме нынче не молюсь,
Но спать ложусь - и думаю об этом.

Скрипят ботинки ночью по песку,
Скрипит перо по бездорожью бланка...
Безумный сон приставила к виску
Все та же сумасшедшая Лубянка.

3. ЛЮДОЕДЫ

Что ты плачешь, Украина,
Среди вымерших снегов?
Нет ни дочери, ни сына,
Ни старух, ни стариков.

Тридцать третий год, библейский.
Холод. Голод. Мертвецы.
А в селе пируют зверски
Красной Армии бойцы.

Двадцать пять красноармейцев
Съели заживо младенцев.
Комиссар, другим под стать,
Доедает чью-то мать.

Сдвинув на ухо пилотку,
Повар-дед развел костер:
Он из братьев и сестер
Варит вкусную похлебку.

Нет ни черта и ни Бога,
Нет ни сердца, ни лица,
Только страшная дорога
Без начала и конца.

Маршируют вдоль развалин
Красной Армии сыны.
Впереди Иосиф Сталин
С трупом собственной жены.

Тридцать третий год - библейский.
И глядит с ухмылкой губ
Из-за дымной занавески
Бальзамированный труп.

4. "АНГЛЕТЕР"

C. Есенину

По Ленинграду... граду... аду,
Ногами загребая снег,
Как окровавленную вату,
Повешенный шел человек.

Чужой закат пылал над городом
И пеплом наполнялся след.
И жутко кожу жгло за воротом
Рубахи. Боже, восемь лет.

Тогда еще никто на свете
Не понимал; в каком бреду
Его приговорили к смерти
Уже в семнадцатом году.

Со всеми братьями и сестрами
Прощаясь, и почти незрим,
Он шаг за шагом жизнь наверстывал,
Но прошлое ползло за ним.
Какую страшную награду
Ему всучил позорный век:
По Ленинграду... граду... аду
Повешенный шел человек.

Он долго шел бы по заснеженной
Стране - без мер, стране - без вер,
Но этот человек повешенный
Зашел зачем-то в "Англетер".


5. КОЛЫБЕЛЬНАЯ 37-го ГОДА

Спите, граждане, гражданки, намотавшись по стране,
Пусть у вас прольются слезы покаяния - во сне.

Темной ночью у подвалов вновь ревут грузовики -
Там расстреливают левых правые большевики.

Полстраны спит на Лубянке, в Магадане - полстраны.
Спите, граждане, гражданки, вы пока что не нужны.
Спите все, кому сегодня жизнь по-прежнему мила,
Ничего, что вас разули и раздели догола.

Ничего, что кровь и слезы душат вас, когда темно,
Завтра утром вы вздохнете и проснетесь все равно.

Спите крепко, спите долго... Вас никто не ждет нигде,
Ваши сны летят и гибнут в соннике НКВД.

6. ЛУНАТИК

Б. Пильняку

Над родиною русского народа,
Пустив людские корни под топор,
Зажгли луну семнадцатого года
И погасить не могут до сих пор.

Она стоит, как будто в карауле,
У каждого окна... Молчи! Замри!
И я забылся, скорчившись на стуле,
Казенном стуле номер тридцать три;

Кругом кричали, плакали, стонали.
И вдруг раздалось звяканье ключей.
Хор палачей завыл в ночном подвале,
И кровь стекала с пальцев палачей...

Нет, я не сумасшедший, не фанатик,
Но каждый раз отныне, лишь засну,
Из прошлого - в мой сон - один лунатик
Врывается и дует на луну.

Ее кровавый глаз стоит на месте.
И я шепчу, приблизившись к окну:
- Борис Пильняк, давай подуем вместе
На эту пролетарскую луну.

Строй палачей уходит к Мавзолею,
Они идут след в след, плечо к плечу.
И я о прошлой жизни не жалею,
А о грядущей думать не хочу.

Слепой рассвет отыщет в списке длинном
Последние как будто имена.
Но точно знаю: ночь начнется Гимном,
И Гимном вновь закончится она.

7.
ОДА ГУЛАГу

Солнце сжалось в стальной кулак
И судьбу проглотил ГУЛАГ;
В тридцати шагах от костра
Пристрелили меня вчера.
И поют навзрыд соловьи;
Соловки... вокруг Соловки.

За высоким забором дня
Кружит красных фашистов страх;
Чтобы ты не нашел мой прах,
Сотни мертвых укрыли меня.
И вороны сошли с ума;
Колыма кругом... Колыма.

Бродят тени убийц впотьмах -
Пахнет кровью Архипелаг.
Ты не плачь на моих костях,
Потому что мы все в гостях.
Но однажды на Страшный Суд
Соберутся все души тут.


8. ХОДИБУГ

О. Мандельштаму
1
Позвольте напомнить;
Я так не хотел горевать.
Еврейского мальчика
Любит
Еврейская мать.
Но диск телефона поймал ленинградский овал,
А некто "Рябой" приходил и у двери стоял.

Позвольте напомнить;
Я так не хотел умирать.
Еврейского мальчика
Любит
Еврейская мать.
Но стынет душа под безжалостным сном января,
А некто "Рябой" возводил по стране лагеря.

Позвольте напомнить;
Я так не хотел вспоминать.
Еврейского мальчика
Любит
Еврейская мать.
Но всех телефонов и всех лагерей номера
В отчаянной памяти перемешались вчера.

2

Он жил в дому, где ночь и ржа.
А нынче шепчутся в народе;
"Его бездомная душа
По Новодевичьему бродит".

Сбежав от псов цепных и сов,
Ты заблудилась, панцирь сбросив,
Здесь нет камней или крестов
С тем именем заветным "Осип..."

Судьба поэта - в кружку грош
На Храм всемирного устройства.
Но с правдою смешалась ложь,
Образовав иное свойство.

И прошлое не расколоть,
А будущее не догонишь.
И прячет человечью плоть
Земля, которую не вспомнишь.

Так память, плача и дыша,
Теряет вырытую яму.
И без надгробия душа
Еще грустит по Мандельштаму.


9. АНГЕЛЬСКИЙ БАРАК

"...люблю смотреть, как
умирают дети".
В. Маяковский

Всю ночь горят прожектор и луна,
И завывают ветер и собака.
Среди снегов затеряна одна
Страница зла - из детского барака.

Провисло небо жирное как мрак,
Придавливая тяжестью столетий
Тот маленький, тот ангельский барак,
В котором спят почти грудные дети.
Вдоль нар бредет, не торопясь, как в лес,
Охотник, заклейменный словом "зона",
Он держит автомат наперевес
И целится в детей завороженно.

Солдат играет в страшную игру,
Склоняясь над ребенком низко-низко...
И не проснется завтра поутру
Вон тот кудрявый мальчик из Симбирска.

Душа взлетит. И кто-то босиком
Прошлепает, быть может, ангел падший.
Овчарка кровь подлижет языком,
Густую кровь, как будто день вчерашний.

Солдат лицом уткнется в морду пса,
Наплачется... И вскрикнет на рассвете;
- Будь проклят тот поэт, что написал
"...люблю смотреть, как умирают дети"

10. ТОВАРИЩ ЦВЕТАЕВА

М. Цветаевой

Нет, не вернулась из прошлых разлук
В дом, где хотела согреться.
Все, что могли, вырывали из рук
И выжигали из сердца,
И загоняли на сталинский круг -
Лагерных верст... Из былого
Ей все мерещился адовый крюк
Вместо серпа золотого.

Медленно вянут вокруг тополя,
Преют рыбацкие снасти.
"Товарищ Цветаева,
Как Вам петля -
В дар от советской власти?"

Нет, не Елабуга кралась из тьмы
Провинциальной воровкой
В двери открытые. Это же мы
Ждали все время с веревкой.
Вот и дождались: пошла наугад
Самоубийцею - в гости,
Мимо крестов и чугунных оград
На бесконечном погосте.

Смерть, словно пепел, ни с кем не деля,
Сгинула, как от напасти.
"Товарищ Цветаева,
Как Вам земля -
В дар от советской власти?"

11. НОЧЬЮ

В два часа совсем темно,
Только я той тьме не верю.
Не подсматривай, Окно!
Не подслушивайте, Двери!

Спрятан шепот между строк,
Скрыт обман под маской ямба.
Не склоняйся, Потолок!
Не раскачивайся, Лампа!
Я смотрю во все углы,
Где живут мои гиены.
Не скрипите так, Полы!
И не сдавливайте, Стены!

Знаю, будет мне судьба,
От которой только взвою.
Не гуди во мрак, Труба!
Не спеши, Душа, на волю!

Пусть попозже, пусть потом
Это все со мной случится.
Не разваливайся, Дом!
Не кричи, дурная Птица!

12. РУССКОЕ КЛАДБИЩЕ

Б. Пастернаку

Пастернак лежит на русском кладбище.
Чистый-чистый оседает снег
На его еврейское пожарище -
До конца не вымоленный грех.

Всякая судьба подобна чуду
Или быть должна такой она.
Он всю жизнь молился за Иуду,
Словно в этом есть его вина.

Судьбы слиты в общую посуду
И не отвести ему уста.
Пастернак молился за Иуду,
Чтоб дойти до сути - до Христа.

Он искал божественное слово.
И Россия, может быть, была
Для него как русская Голгофа,
Что его к бессмертью привела.

Снег на камне вытравил фамилию,
Годы жизни и черты лица.
Но поэт свою земную Библию
Дописал до самого конца.


13. НЕКРОЛОГ

Я умер.
Вот даты непрожитых лет:
"Здесь нету России - здесь родины нет".
За то, что народ мой обманутый вымер,
Спасибо тебе,
Незабвенный Владимир.

Я умер.
Не верьте, не в саване белом,
А лагерной пылью развеян и пеплом.
И если что в жизни сложилось не так,
Спасибо, Иосиф,
За красный ГУЛАГ.

Я умер.
И сотни советских рабов
Смотрели мне вслед из дырявых гробов.
За то, что оттаяв, не кровью пролита
Безумная память,
Спасибо, Никита.

Я умер.
А те, что остались дышать,
Теперь на чужие погосты спешат.
За то, что чужбина их прах сохранит,
Спасибо тебе,
Дорогой Леонид.

Я умер.
Спасибо, спа... Нет, подожди:
Да будьте вы прокляты трижды, вожди!
За то, что я умер,
За то, что не жил,
Пусть дети смеются у ваших могил.

(Впервые напечатано на сайте "Русский переплет":
http://www.pereplet.ru/text/Prokoshyn.html)


ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ

* * *

Это было в детстве, я помню, на раз-два-три:
Так мне и надо:
Закрываешь глаза и видишь себя внутри
Райского сада.

А потом проживаешь век, словно вечный бой,
Как и все - грешный.
Собираешь камни и носишь везде с собой,
Глупо, конечно.

Смотришь в воду, где плавают рыбы туда-сюда:
Карпы, сазаны:
Закрываешь глаза и видишь внутри себя
Свет несказанный.

29.08.08 г.

* * *

Я не буду курить, только чай с бергамотом - и все,
Только снег за окном, на окне - желтый томик Басё,
Только легкий сквозняк, только чай с бергамотом в стакане,
За окном только снег, только пачка "Пегаса" в кармане.
Я не буду курить, только томик Басё на окне,
Полумрак, тишина, только чайник на синем огне,
Только ночь и ночник, и железная узкая койка,
Одиночество давит в груди, одиночества столько!
Только чай и Басё, только снег, только снег, близкий к чуду,
Я не буду курить, я не буду, не буду, не буду:

21.09.08 г.

* * *
золотая веревка
вдоль травы луговой
кружит божья коровка
над моей головой
словно детское лихо
хулиганов / воров
луговая бомжиха
из тамбовских краев
улетай прямо в небо
и живи теперь там
свою горсточку хлеба
я тебе не отдам
мне немного неловко
прогонять тебя в рай
только божья коровка
все равно улетай
но простая молитва
обрывается и
чья-то ржавая бритва
режет жизнь до крови
и под вой полукровки
вспоминается вновь
словно божьи коровки
в хлебной карточке кровь

* * *

скажи сим-сим
и я не открою глаз
сквозь холод последних зим
представлю ты снова с ним
вот прямо здесь и сейчас

скажи изюм
и я пропаду в ночи
я стану опять ничьим
я буду как белый шум
послушай но не молчи

скажи ква-ква
не бойся чужой молвы
и встанет как дважды два
в холодном окне Москва
ты любишь а я увы

ДУША ЛЕТИТ НА СВЕТ

* * *

Сад осенний, сад вишневый, сад больничный -
То ли Чехов, то ли Бунин&Толстой.
Разговаривать о Боге, как о личном,
С пожилою, некрасивой медсестрой.

Вдруг сравнить себя с собакою на сене -
Между ангелом и бесом: А вокруг
Сад вишневый, сад больничный, сад осенний
По библейски замыкает ближний круг.

Вот и бродишь в нем почти умалишенный
С продолжением истории простой:
Сад больничный, сад осенний, сад вишневый -
Гефсиманский, год две тысячи шестой.

* * *

Боль и страх перемешались,
Явь и сон переплелись.
Января шальная шалость,
Медсестер бессонных жалость
Вдруг в меня перелились.

Бред бродячий, дух сиротства,
Дух скитания во тьме.
Призрак страшного уродства
То сплетается, то рвется
В разыгравшемся уме.

Жить бы, жить, не зная муки,
Жить! А там, глядишь, весна.
Но в огне лицо и руки,
И душа в разгар разлуки
Все выпрашивает сна.

Бред собачий, звуки, лица:
Все смешалось в липкой тьме.
В переполненной больнице
Всем одно и тоже снится,
То же самое, что мне.

АВГУСТ

Лето катит последние вроде недели,
Вот и Яблочный Спас отслужили, отпели.

Август бродит в садах, а дожди - стороною,
Яблок в этом году, будто перед войною.

Но я чувствую вечную жизнь пуповиной,
Мне б дожить до шестидесяти с половиной.

Яблок вкус соблазняет до райского хруста,
Слово может быть вещим, - считал Заратустра.

В этом мире, где все хоть чуть-чуть виноваты,
Слово может менять даже судьбы и даты.

Пусть все так же сгорают закаты рябиной,
Мне б дожить до шестидесяти с половиной.

И я в первую очередь и даже в третью
Все пытаюсь себя оправдать перед смертью.

И хочу передать на хвосте у сороки:
Что для вечности наши ничтожные сроки.

Ночь сочится сквозь узкие щели в заборе,
Тишина и покой на российском Фаворе.

Скоро осень, и кажется: что еще надо?
Август смотрит, как из Гефсиманского сада.


 
  
 
 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик