Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
НЕ НАЧИНАЙТЕ БЕЗ МЕНЯ
(О поэзии Татьяны Беляковой)

 
  
 


Татьяна Белякова (1974) окончила механико-математический
факультет МГУ, в 1996 году поступила в аспирантуру по кафедре
теории пластичности, в 1999 году защитила диссертацию, избрав
областью своих научных интересов проблемы механики
разрушения.Интенсивно занимаясь научной и преподавательской
деятельностью,Татьяна немалую часть своего плотно
спрессованного времени отдаёт и другому любимому делу жизни -
поэзии. Татьяна Белякова долгое время посещала семинары
литературной студии 'Луч', под руководством И. Волгина и до
сих пор сохранила со студией связь связь. Ещё во время учебы
Татьяна несколько раз была участницей Пушкинского конкурса
молодых поэтов и дважды становилась его лауреатом, её первые
публикации были в сборниках, выходящих по итогам Пушкинского
конкурса. И, наконец, в 2002 году увидел свет, уже упомянутый
выше, сборник 'Шестое чувство', в котором цикл стихов,
представленных Татьяной Беляковой называется 'Четвертая
Галльская'.


ПОДБОРКА СТИХОВ

***
Что было прежде - было не со мной.
И холодно, и радостно у края.
Я снова улыбаюсь, выбирая
Свой новый дом, и новый век земной,

И новое лицо взамен того,
Что зеркала лениво отражали.
И в этом ослепительном начале
Я о конце не знаю ничего.

Но даже здесь, за Млечною межой,
Где время снисходительно и плавно.
Я вспомню леденеющей душой
Какой она была еще недавно.

Но в этот миг ко мне шагнет прибой,
Не ставший ни печальнее, ни строже.
'Я помню. Ты тогда была моложе...
Что было прежде - было не с тобой'.

КОРСИКА

1.
Взлётная полоса
у самого пляжа.
Стрелки на два часа
назад - сразу же.

Бело-топазовый зной
Кампо-дель-Оро.
Против заката, стеной -
тёплые горы.

2.
Кораллом - под искрами
чёрных волос
идёт тебе быстрое,
острое -
Corse.

Как пенистой толще -
гранита стена.
Идёт тебе больше,
чем все имена.

Орлом или решкой,
а выпадет - ложь.
Холодной усмешкой
кривящийся нож

краплёных, залитых
трактирных угроз.
Единственный выдох,
Короткое -
Corse! -

Когда, откровенной
насмешкой губя,
Святая Елена
Напомнит - тебя.

3.
Лампа с кожаным абажуром,
Влажный камень шершавых стен.
Я сегодня играю - с шулером
В невозможной земле измен.

На холщовом сиденье стула
Выгибается лунный блик.
За твоим обшлагом мелькнула
Заскорузлая тройка пик.

Под иззубренным скальным крошевом
Нарастает солёный гул.
Ночь латает мундир поношенный,
Лоб разгладился, и прильнул

В полумгле не определившийся
Эполет к твоему плечу.
Как ты холодно возмутишься,
Если я тебя уличу.

* * *
Четвертый день идем бакштаг
В промозглой темени.
На шхуне дюжина бродяг
Без роду-племени.

Смешок, угодливый ответ,
Команда отдана,
И надвигается сюжет
Из Джека Лондона.

А дождь сочится на настил,
На робу серую.
Что ты, приятель, здесь забыл?
Что я здесь делаю?

Под этим фоком, в вышине,
В ночи разбросанном,
Ты будешь Хэмпом, ну а мне
Придется - Джонсоном.

Четвёртый день идём бакштаг,
А совесть точится.
Здесь можно выжить... только так,
Что мне не хочется.

Все это глупо, все обман
Нелепей фарса, но
Как натурально капитан
Играет Ларсена.

* * *
Запах листвы, дождя, осеннего сада.
Золотые цветы склоняются через ограду.
Золотые шары на гибком, высоком стебле.
Ты далёко, и мы никогда счастливыми не были,
Но я верю: за то, что в гаме, в колёсном стуке
Этой жизни-вокзала умели молчать друг о друге, -
Мы дождёмся покоя, и мой сентябрьский возраст
Будет полон тобою, и тихи колейные борозды.
И над серыми гладями - озера, неба ли -
Золотые цветы на тёмно-зелёном стебле.

* * *
Звук шагов долетел из тумана.
На колени упало шитьё.
Как утешить тебя, Несмеяна,
Сероглазое счастье моё?

Леденея от новой потери,
Словно ночью от крика: 'Горим!' -
Замираю у собственной двери,
Оглушённый молчаньем твоим.

Всё меня пред тобою порочит:
Шелест книг и огарок свечной
И сосед, прибежавший средь ночи
За лекарством для дочки больной.

Словно вижу: меж бревен постылых -
Только скрипнет еловая гать, -
Закусившая губы, не в силах
Ни уйти, ни остаться, ни лгать.

* * *
От Уходящего - уходящей.
Из тишины, золотой и шёлковой
пряди зелёных плющей выращивай,
переплетая над книжными полками.

По холодеющим лбам оконных
стёкол, и дальше - по просветлевшим
лицам обоев - сплетаться кронам их,
литься по пальцам окоченевшим,

виться, скрывая мир металлический.
Время беспомощных умолчаний
в прошлом. У ветра - почти католический
привкус нарушенных обещаний.

Разочарованные в Боге -
дети! Их слышат! Но эта ровность,
выброшенность посреди дороги,
Неба - в тебе - разочарованность,

необратимостью нас ломая,
нас - бережёных! - покрыла ржою.
Будут снега в этом странном мае
рваться назад за твоей душою.

* * *
Золотом кленовых россыпей светла
Осень, до которой я не дожила.

Серо-голубая матовая гладь -
Распахнулась неба тонкая тетрадь.

Меж окаменелых ящериц-коряг
Медленно ступает мой последний враг.

И ее за руку в опустевший луг
Бережно выводит мой последний друг.


ПОДРУГИ

Мне стыдно, но я не сразу узнала дом:
Калитка осела, и разрослись кусты,
А теперь и пеленки сушатся под окном.
Прежний голос: 'Привет! Ну вот, наконец и ты.

Не верится даже: все-таки собралась!
Поищи себе у дверей подходящие тапки'.
Я выну из сумки сосиски и желтые яблоки,
Перебивая тебя и смеясь.

'За этой работой совсем забываешь о лете.'
В два голоса: сплетен и старых приветов  воз.
Твоя собака. "Иди ко мне, Кэти, Кэти..."
Седая морда. Устало вильнувший хвост.

В тебе совсем ничего от Штатов... кажется.
Твоя дочурка - исполненное желание.
И завистью вдруг полоснет, и не уляжется
Чувство, что нужно срочно искать оправдание.

Up-and-down, карточный стол под яблоней.
Ленивое время, пропущенное сквозь пальцы.
Ни слова о Мэри Стюарт. Ни слова о древнем Лации.
А небо серее, и лес вдалеке - туманней.

Твой белый гамак неизменно берётся с бою.
А годы стоят меж нами - их гонишь, гонишь...
И что-то отчаянное плеснет в моем: 'Помнишь?',
Когда поднимусь на крыльцо от дождей рябое

И поглажу дощатых перил худой хребет.
Ну о чем говорить, конечно же мы друзья.
Только я не могу припомнить
то, что кажется важным тебе.
Только ты позабыла то,
что никак не забуду я.

* * *
Тихо дрогнула занавесь входа,
Прозвучали молитвой шаги.
Моего не заметишь ухода,
А заметишь - за мной не беги.

Будет день - и смешаются лица,
Старый образ меж новых храня,
И вошедшая в зал ученица
Беспощадно напомнит меня.

Наяву мы сильнее и строже.
Кто нас любит - не все ли равно?
Не тревожься - мы все так похожи
В белоснежных своих кимоно.

ОДИНЦОВО

Мяч девчоночий,
звонкий, резиновый,
пахнущий пластиком
и магазином.
Звон об асфальт - до ночи.
Струны натянутой
белой резинки,
десять копеек
на аскорбинки.
Дождинки
в шиповниковом лепестке,
прохладном и терпком
на языке.
Под крышей соседней
пятиэтажки
надпись:
'Я люблю вас, Наташа.'
Нам не завидно
и не страшно:
в наши
шесть с половиной -
лето длинно.
Длинные тени,
чёрные полосы.
Скакалка на поясе,
слёзы в голосе.
Двор ненужно большой,
запах дождя и клевера.
Дружить хорошо,
если нас - четверо.
А трое -
это всегда один - и двое.
Ливень над мостовою.
Бусы из сморщенных
ягод рябины,
невидимые кринолины
принцесс подмосковных.
Проборов неровных
изгибы и скобки,
рудник леденцовый
в железной коробке.
Электричка 'Москва - Одинцово'.
Запах нагретой
рельсовой стали,
'Королева Марго' -
в читальном зале.
Париж действительно стоит мессы!
Девочку с хоббичьей стрижкой 'сессон' -
ту, шестилетнюю, -
я подожду
в яблоневом саду.

* * *
Когда лунный шар набухнет,
В совином гнезде пригретый, -
Ночами мыши на кухне
Танцуют свои менуэты.

Линолеум холодеет
От зелено-лунных мозаик.
На стуле сугробом седеет
Ворох неглаженых маек.

По краю стиральной машины, -
По самому краю прямо -
В мазурке король мышиный
Ведёт усатую даму.

Угловатых теней виток, -
Танцоров почти не видно.
Один рассыпчатый топоток
Неровного ритма.

И конечно же, я боюсь темноты
И того, что король мышиный
Сорвётся, вальсируя, с высоты
Чуть ли не двухаршинной.

* * *
Насмешливо мерцает звёздный
Рудник из облачных прорех,
И ночи чернобурый мех
Щеки касается морозной.

Здесь даже улицы больны
Без нас, непримиримо-страстных.
Идём, и обе влюблены
В героев книг - по счастью, разных.

* * *
Нам со старым сенным сараем
Не хватает только окна,
Чтоб глядеть, как над диким краем
Золотая взойдет луна.

И еще не хватает хлеба
Из волшебной ржаной муки,
Чтоб печальные звезды неба
Можно было кормить с руки.

НЕВЕСТА АВГУСТА

Устилают березы тропинки листвой золотою.
Я отчаянно их убеждаю: 'Подруженьки, рано!..'
Но невестам не жаль
Распроститься со старой листвою, -
Им ветра-женихи
Ткут уборы из прядей тумана.

Я доверюсь дождям, молчаливой уверенной страже.
Они в свите его; Их мечи блещут серою сталью.
Август взял мою руку в свою. Я пойду за вас, княже.
Мне вы по сердцу с вашей задумчивой тонкой печалью.

Что же плачешь ты, нянюшка-ель? И любая хвоинка
На поникших плечах твоих горькой слезою мерцает.
'Ой ты дитятко, что
С нами будет, голубка, кровинка!
Он безмолвен и строг,
И невесть что под сердцем скрывает'.

- Он так ласков, так нежен, родная,
Оставь эти толки,
Не тревожь наговорами сердце мое молодое!
Он кивнет - в его терем
Умчат меня быстрые волки,
И погоню обманет неверное эхо лесное.

Волчьи лапы неслышны,
Зарей полыхает оконце.
'Лада, ладонька!..' - взор просветлевший смягчается даже.
В мокрой вязи черничных кустов рассыпается солнце.
Буду верной женой,
Буду ясной царевной вам, княже...

* * *
Скоро, скоро лес сомкнется по-над озером стеной,
Под корягою проснется, захохочет водяной.

Звезды зелены и колки, как русалочьи глаза,
Как сосновые иголки, как июньская гроза.

Мне волшебной сказкой этой до зари одной владеть,
Сторожить ее до света и в молчании глядеть,

Как за черными дубами рыщет полная луна,
Как под щучьими хвостами плещет сонная волна,

Как болотные растенья берега стремятся сшить.
Мне дубовые поленья до рассвета ворошить.

* * *
Наплывает шоссе, и становится не до смеха.
И билет в Ленинград - только мне расхотелось ехать.

Джинсы пахнут грибами, и мазями от комаров,
И сырыми дровами простуженных вечеров.

И сосновыми иглами колет еще ворот.
Мне пора уезжать - только я не хочу в город.

Никому не должна, отказаться - чего проще?
Раскрывается зонт, и в дожде - Комсомольская площадь.

Мне пророчили, что пожалею,
а я не верила.
Мне так хочется лета - чего я прошу у севера?

Мне бы капельку лета. А вот как накаркали - нет его.
И желтеет листва за оградою Сада Летнего.

И под мраморным небом, случайной его просинью
Темный август решил, что он будет теперь осенью.

* * *
Облетают листья рябины, осыпаясь по лепестку.
Её горечи, злой, карминной, дождевому глотку,
Выцветающей выси снежной над холодной рекой
Я признаюсь, мой неизбежный, что не стала другой.
Я могла бы, светло и слепо, словно в тот сумасшедший год,
Забывая проверить скрепы, на качнувшийся плот
Прыгнуть с серого камня - ты помнишь, - на сыром берегу.
Выдам всё - о тебе одном лишь говорить не могу.
Но не к месту, перед чужими, словно тем сумасшедшим днём
Я хочу повторить твоё имя - и запнуться на нём.

* * *
Все сильнее снег.
Только лес и ты,
И озерных трав
Сны и шелесты.

Словно рысьим мехом
Метель клубит.
Под ногою спят
Льды и проруби.

Все сильнее снег.
Вот и день померк
Серо-беличьим
Зимним вечером.

Все сильнее снег.
Не найти лыжни.
Волчья ягода,
Да боярышник.

И в сугробы рушится
Свод небес.
Это волчий лес,
Это птичий лес.

Он пургою пьян,
Он растет в снегу.
Кольцевой дороги
Стихает гул.

И к исходу ночи
Найдет звезда
Только лес и снег
Вместо города.

* * *
Мы давно вместо зеркала смотримся в щит
И в бездонную мглу заповедных озер.
В наших бывших домах отрешенно молчит
Отвоеванный солнцем и ветром простор.

Здесь подлесок кончается. Сучья да мхи,
Да сосновые иглы в заросшем пруду.
Верно, это про нас говорят: 'от сохи'.
Но мы слишком давно не вели борозду.

Это только в легендах мечи говорят,
И оракулу верится с ясной душой.
А на деле редеет усталый отряд,
И земля привыкает считаться чужой.

И уже не поется, а хочется выть -
Ведь над нами смеются не только враги.
Да, мы знаем, кто должен в войне победить.
Но кромешная ночь... Но не видно ни зги.

Опустевший алтарь. Разоренный погост.
Покосился плетень, отворив лисий лаз...
Нам не слышно, как ссорятся боги меж звезд.
Даже если их ссоры касаются нас.

* * *
Моих рук не позорила власть, и я
Никогда не несла ярмо.
Не хватайся рукой за подол счастья -
Счастье вернется само.

Ты везучий: минуют лихие люди,
Улыбнется простивший друг,
Но не этим губам умолять о чуде
Вне законов и вне заслуг.

На засовах закрытых дверей не висни,
Когда сорванный голос стих.
Если наши стихи недостойны жизни, -
Мы не станем просить за них.

Ты бетонную клетку шагами меришь,
Твоя тень на стене бледна.
Неужели, мой ангел, ты веришь
В то, что жизнь у тебя - одна?

* * *
Невыносимой ли, желанной, -
Опасно знать, -
Я уходила слишком рано,
Чтоб проклинать.

Невольно усмехался каждый,
Умевший жить:
Я уходила, чтоб однажды
Не победить.

Дождей озерная настойка,
Осоки прядь, -
И было страшно лишь настолько,
Чтоб злей дышать.

Чтоб туже заплетались нервы,
Почти звеня,
Когда и мне, ушедшей первой,
Не хватит - дня.

* * *
В окна дуло от резких фраз,
Что уже не списать на нервы.
Ветер крикнул, что он за нас
Первый.

Равнодушно встаю с колен,
Упираюсь в косяк устало:
Слишком много в квартире стен
Стало.

Старый сад набухает тьмой,
И опять запропал где-то
Ненадежный союзник мой -
Лето.

* * *
Ни рай не убедителен, ни ад.
И с каждым годом раньше листопады.
Герои быть героями не рады,
И эта горечь на губах - не яд.

Под перезвон би-лайнов в Старой Рузе
Кот в Сапогах гоняет комаров
И, отвращенье вновь переборов,
По уши погружается в джакузи.

Дюймовочек неотразимый рой
Разыскивает принцев при наследстве:
Финансовые кризисы порой
Случаются в эльфийском королевстве.

Средь евромолодящихся квартир
И перебранки ультрамодных красок
Мы все герои, все пришли из сказок, -
Откуда же, откуда этот мир?

И Мерлин, - на мели и не у дел, -
Влиятельных студентов прогоняет.
И босоножку Золушка роняет
На выбитых ступенях ЦДЛ.

* * *
Марине Быковой

Ах, святой Иаков Компостельский,
Скольких ты уже увёл в дорогу!
Контур башни, горизонт апрельский.
Рыцарские жёны ждут подолгу.

Узких окон тонкие решётки,
Пол в заплатах солнечного света.
Винтовые лестницы и чётки,
Хлеб в руках святой Елизаветы.

Влажен ветер, набухают ставни.
Брызги шёлка, если нить уронишь.
Мысли неотчётливы и плавны -
Разве все у исповеди вспомнишь?

Звякает узорчатое пряльце.
Вёсны неотчётливы и длинны.
Как топаз на тонком узком пальце,
Золотое небо Палестины.

МУЗЕЙ

Старого мрамора сладкий запах.
Тихо струится вода по плитам.
И акварельный мартовский вечер
Тихо проходит восточными залами,
Прохладной рукою касаясь горячих лбов
Ассирийских крылатых быков
И вздыбленного загривка
Разбуженной этрусской волчицы.
Что-то шепча в звериное острое ухо,
Гладит бронзовые завитки
Жёсткой шерсти, и волчица
Узнаёт его, вновь ложится
Вытянув морду на мозаичном полу.
Льются прохладные слова
И шелестит лиловый плащ,
Стекая по разметавшимся во сне ступеням.
Так проходит гулкими залами
Акварельный мартовский вечер.
И серые льдинки упрямых глаз
Встречают вопросительный взгляд Октавиана.
Две печали прячутся под улыбками,
И утерянная навсегда мелодика
Воскресает в их приглушённом греческом.
На ультрамариновом потолке
Погружённой в себя египетской залы
Загорелись первые звёзды,
И ястребы распластали крылья.
Чуткий нос священного шакала
Ещё мучают чужие запахи.
Но отвечая знакомым шагам,
Лёгкому приветственному кивку,
На миг смыкаются ресницы
Узких миндалевидных глаз
Золотых масок на саркофагах.
На чёрном лаковом дереве
Оживают сцены из Книги Мёртвых,
И бьётся неугомонное сердце
В алебастровой канопе.
Так проходит южными залами
Акварельный мартовский вечер.
Душный, коричный, восточный,
Смущающий запах масла.
Пленники золочёных рам
Измучены ими, как вечерними платьями,
Как узким парадным мундиром.
И с каждым днём всё труднее
Выдерживать оценивающий взгляд
Искусствоведа-работорговца.
Тонкие струйки морозного воздуха
Вьются, скользят по натруженным плитам
Пола. Уже и шагов не слышно.
Но в тишине особенно ясным
Кажется цоканье коготков
Вьюжно-белого горностая,
Спрыгнувшего с узких рук
Цецилии Галлерани.
Снова над нами смыкаются воды,
Снова меняются стороны света.
Но за перекрестьями зыбких арок,
За горизонтами длинных лестниц,
За той колонной, что не было прежде, -
Греческий дворик. Кариатиды.
И сероокой Афины Паллады
Сильные руки. Девический профиль.
Старого мрамора сладкий запах.

* * *
Вот этот неуловимый жест -
Поправил бы тогу, но
Вернулась память времен и мест, -
Мучительно и смешно.

Ты вновь на умершем языке
Во сне говоришь порой.
Но новый город на той же реке -
Непоправимо чужой.

Ты видишь: на заповедной черте -
Наследники павших отчизн.
Любимые, странные, чуждые, - те,
В которых и наша жизнь.

С такой холодною головой -
Ни против тебя, ни за.
Но спутник непостижимый твой
Посмотрит тебе в глаза,

И солнечный луч на высоком столе
Коснется старинных карт.
И травы проснутся на влажной земле,
И ветер... и будет март.

И будет сулить беспечальные дни
Изгиб журавлиных стай.
И ты улыбнёшься: 'Знаешь, они
Не безнадёжны, Гай'.

* * *
Если бы можно - до контура - вспомнить холмы,
донником пахнущий ветер, горячие травы...
Наших новелл не хватило на время чумы.
Значит, пора возвратиться. Флоренция, ave.

Ave, оставленный город, чумная постель,
душные волны асфальта, простынное небо,
пыльные мальвы у пыльных подъездов. Недель -
сколько? - назад... целовали смущённо и немо

воду озёрную - и не боялись глотка.
Словно на гуще кофейной - гадали на иле.
Мы говорили, и жизнь продлевалась, пока
Мы говорили.

Вместе, рука у руки, заколдованный круг.
Голосу вторящий голос. Но пауза длится.
Ave, Флоренция. Не расцепившие рук,
Молча проходим за первой ночной колесницей.

Голосу вторящий голос - до новых потерь.
Скрипка легко улыбнётся, уступит гобою.
С этого места - насколько успеем. Теперь
только с тобою, Флоренция, только с тобою...

* * *
Серое небо и зимних дорог сталь.
День еле теплится, тянет зажечь свет.
Как ты решил, ты уходишь со мной? Жаль.
Не подожду ли до завтра? Уже нет.

Шаг за порог - этот холод ещё нов.
Снегом в лицо - этот ветер ещё мил.
В холоде том, для которого нет слов,
Как мне припомнится - чем этот дом был?

Выберет память по крохам уют дней:
Фырканье чайника и половиц скрип?
Или такими снегами дохнёт в ней,
Что не оставит и контура тех лип?

Дом уличит меня - в этом его месть.
Всем ярлыкам, понавешанным им, - жить.
Каждый мой обморок был на виду здесь.
В нём ни единой падучей нельзя скрыть.

День еле теплится, ночь заметёт след.
Серое небо и зимних дорог сталь.
Холодно? Даже не знаю. Уже нет.
Можно спросить тебя - где ты теперь? Жаль.

* * *
Из-за сна, мелькнувшего только раз,
Верю всем ночам.
Если мир был тёмен ещё при вас,
Что же делать нам?

Цвёл морозный сад на моём окне,
И закат в снегу
Догорал, и снова казалось мне -
Я ходить смогу.

В этом белом пологе, белом льне,
Пустоте жилья -
Шелест их имён, и казалось мне -
Стану видеть я.

Растеряю вновь за кольцом кольцо
От руки - волне.
Что же делать нам - и в конце концов,
Что же делать мне?

Из-за сна, мелькнувшего только раз,
Верю всем ночам.
Это сыплет листьями старый вяз
По моим плечам.

И клубком свернувшийся лунный свет -
На моих руках.
Этот сон, которому столько лет.
Твой прощальный взмах.

* * *
От твоих биографий, твоих дневников и писем,
неизбежно изданных - ты же сегодня в моде,
от твоих биографий - горстями опавших листьев
остаётся горечь, а человек - уходит,

распадаясь на диссертации и намёки,
расшифрованные дневники - никуда не деться.
Это кто-то отчаянный ищет твои истоки.
Это кто-то любивший твоё осушает сердце.

Но когда любовь перешагивает границы
и приходит к невыносимости признаний,
где словами - на время даже - не исцелиться,
только горечь и только боль от напоминаний,

на твоих берегах, на чаячьих, на скалистых
я пойму, что большего знания мне не надо,
чем зеленое солнце под пологом майских листьев,
разделённость улыбки и неизбежность взгляда.

* * *
От века за чьей-то душою приходят апрели,
и в лунном луче зеленеет туманная пряжа.
Уходит, уходит Последний корабль Фириэли.
Уходит в молчаньи. Ни песни, ни зова. На страже

стоит одинокий рассвет, никого не толкнувший
ему в провожатые. А в полутемной передней
мы губы кусаем, но искренне верим - так лучше.
Чего еще ждать? Нам же ясно сказали - Последний.

А в воздухе пахнет потерями. Катятся к маю
апрели, и в пальцах сминаются дни бестолково.
А ночь бессловесна. И я все ясней понимаю -
теперь я ушла бы, ушла бы по первому зову!

Печальна пора обретения, маленький лучник.
Конец одиночеству: лязганье скважин замочных.
В моем оправданье, успехе и благополучье -
ушла бы, ушла бы, ушла бы, теперь уже точно!

Зашторено плотно окно: ни бойницы, ни щели.
Подъезды домов незнакомы, угрюмы консьержи.
Уходит, уходит Последний корабль Фириэли.
Земля, не держи меня! Ты все равно не удержишь.

* * *
Когда-то здесь уже была весна.
Дразнила, выбирала путь окольный.
И забирались троллей племена
Поглубже в свои каменные штольни.

А наша речка сбрасывала лёд,
Как девушка мешающую чёлку.
Мы начинали мартом каждый год
И улыбались лунному осколку.

И под навесом ясеневых грив
Нас заставала ночь вдали от дома,
Вплетая в ускользающий мотив
На диссонансах, как напевы гномов.

Но не забыть, ни вспомнить не могу.
А новая весна сменяет холод
Всё реже и как будто на бегу,
С тех пор как здесь построили мы город.

* * *
Я ухожу из возраста героев,
От чуткости ковыльного стебля.
Ни жалостью, ни ложью никакою
Не в силах больше обмануть себя.

Меня отпустят с лёгким сожаленьем -
В конце концов, на мне не клином свет -
И выправят одним прикосновеньем
Моим вторженьем спутанный сюжет.

Я возвращу по будничному знаку -
Окончены права, иные дни -
Мой плащ. Мой арбалет. Мою собаку.
О Господи, хоть память сохрани.

И сны уйдут. Стекут росой по стеблю.
В безмолвный август налегке войду.
И будут звёзды сыпаться на землю,
И мягко падать яблоки в саду.

Сквозь пелену, и горькие настои
Осенних трав, и обмороки дней
Мои друзья, ровесники, герои
Придут во сне и назовут своей.

* * *
Мне говорили: нет края лучше,
Светел царевнин сад.
Только, ты знаешь, на всякий случай
Ты не гляди назад.

Помню я: вечером уходили,
Лился туман на пути.
Долгой тоской и холодом стыли
Наши сердца в груди.

Каждая тропка - трава примята, -
Тень дорогих утрат.
Ваша цена и моя расплата -
Я обернусь назад.

Старый мой дом на краю деревни,
Лес колыбельный мой.
Манит далекий голос царевнин.
Но не такой ценой!

Кто же ещё, если я отчаюсь,
Должен вам этот взгляд?
Прошлое, милое, я обещаю -
Я обернусь назад.

* * *
Не говори: 'Я буду'. В мире слов
Предательство возведено в обычай.
Вернее всех заветов и стихов
Те клятвы, у которых нет обличий.

Когда надежда теплится едва,
И долог путь, и силы на исходе, -
Тогда душа бросается в слова,
Как чайка к кораблю при непогоде.

Есть в слове изначальная печаль,
Как в лекаре, склонённом к изголовью.
Твои обеты растворяет даль.
Твои поступки истекают кровью.

А дальше что? Ведь ты и раньше знал:
Всё лучшее в тебе - недостижимо.
Но вновь - речей пронзительный накал,
Пустой осенний лес и запах дыма.

И вновь идёшь, волнуясь и спеша
Успеть, хотя успеть дано едва ли.
Звучат слова, и верит им душа,
Как будто никогда они не лгали.

* * *
Кому-то - незаслуженная Мекка,
кому-то - незаслуженная месть.
Мои леса сильнее человека.
О да, еще такое место есть.

Я год от года все яснее вижу,
и декаданса не было святей,
как лес к усадам подступает ближе,
перешагнув владения людей.

Не подмосковным, вымученным, пленным,
не выпасом туристов и бродяг,
но князем, беспощадным и надменным,
твоих не принимающим присяг.

Среди людей не может быть невинных,
и я, шестнадцать лет ему служа,
всего лишь дочь его врагов старинных,
и не нужна ему моя душа.

Но отшатнувшись от тебя под крышу,
в моем кирпичном, каменном, стальном,
мой равнодушный бог, я сны увижу
о будущем древесно-травяном.

* * *
У нас нет права выбирать.
Лишь право предпочесть,
что мы готовы потерять
у нас с тобою есть.

И темен путь, и смутен свет,
и немощен язык.
И только в сердце 'да' и 'нет'
одновременный крик.

Но кто посмеет дать совет,
и кто укажет путь?
'Ты скажешь 'да'? Ты скажешь 'нет'?
Ты скажешь что-нибудь?'

- Да на черта мне дар любой
как меньшее из зол?
Судьба, послушай, я с тобой
не торговать пришел!

'Ни 'да', ни 'нет': как на беду.
Да ты неисправим.
Ну что же, хочешь - я уйду?
А хочешь - повторим.'

И сумрак пал, и мир застыл,
и в пустоте его
урок доверия мне был
болезненней всего.

Когда, лишенный снов и сил,
и прежнего огня,
забыв о гордости, просил:
- Не покидай меня!

Покуда солнца желтый шар
кочует надо мной,
я заплачу за каждый дар
не меньшею ценой!

И темен путь, и смутен свет,
и холодно в груди.
Сегодня 'да'. И завтра 'нет'.
Веди меня, веди!


 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик