Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
АЛЛА ШАРАПОВА

СЕРПУХОВСКИЙ ВАЛ

Тихий мокрый бульвар упирался в шумливый базар,
Где скамеек прохлада колхозников в полдень ютила.
Там гуляли солдатики из Чернышевских казарм
С выпускницами школ: Боже правый, когда это было!

Раз двенадцать за лето бульвар заливало дождем
(Как сказал мне топограф, котел Мариинский столицы).
За базаром все аннушки сразу вставали гуртом,
Брали лодочки в руки и шли босиком выпускницы.

Там в одном из домов проживал благородный старик -
Все из тех, что сидят не за что и едят как попало.
Жил, пока на досуге не вывел однажды из книг,
Что болезнь его та и что дело, возможно, пропало.

Я в подкисшие сливки крошила ему шоколад,
Привозила безе из Столешников в мягкой коробке -
Только сладкой едой зажигал он погаснувший взгляд
И подбадривал голос, уже монотонный и робкий.

Он под лампой настольной любил, повествуя, листать
Своих изгнанных предков альбомы в часы облегченья.
С детской верой за новых решился он голос отдать,
Но уже не слыхал патриаршего благословенья.

Чинно выпростав руки, лежал он напротив стены
С куполами епархии в длинном окне запыленном.
Те девчонки не бегают в туфельках - ноги больны,
А солдатиков поразбросало в пространстве зеленом.

Я их всех помянула, склоняясь над тем стариком,
Занавесила зеркало, и в ненасытной печали
По сырому бульвару под ливнем пошла босиком -
И над Свято-Даниловым колокола прозвучали.


НАПОЛЕОН В МОСКВЕ
(картина В.В.Верещагина)

Рушник, да икона в кресле,
Но не склонил головы.
А мертвые не воскресли,
И нет у тебя Москвы.

Мы рано узнали в школе,
Едва ли не с букварей,
Весь путь от моста Арколе
До кромки песка - Ста дней.

Но что нам тогда - архивы?
История - что с нее?
Мы тоже честолюбивы,
Мы тоже возьмем свое:

И свергли потом кумира
С невинностию святош.
Во всех преступленьях мира
Винили тебя - кого ж!

Лишь позже рушник с иконой
В сердца нам вселил печаль;
Тебя и Москвы сожженной
Нам поровну стало жаль,

Где, шастая сквозь бойницы,
Промерзлый кусок деля,
Во мгле огибали птицы
Разбитую грудь Кремля.

И мирятся беззаконно
Враждующие слова:
Отчизна, пожар, икона,
Рушник, Бонапарт, Москва:

ЛЕВ НА МЯСНИЦКОЙ

Вы помните? Завтра,
Без четверти в два,
На бывшей Мясницкой,
У старого льва,

Подальше Почтамта,
На спуске крутом,
У каменной арки,
Где лев под щитом.

Иронией странной
Прищурился взор,
Как будто прочел он
Себе приговор

И, зная, что тысячи
Бедствий и смут,
Прыжков и метаний
Его не спасут, -

Он принял решенье,
Замолк и застыл
Во всем напряженье
Божественных сил.

Колонна машин
От почтамта трещит,
И каменный лев
Выставляет свой щит.

Обсыпана снегом
Его голова:
Я в Эрфурте знала
Похожего льва.

Я видела странный,
Изысканный Львов
Под властью таких же
Смеющихся львов.

Вкруг Черного моря,
Вдоль желтой Невы
Застыли на страже
Похожие львы.

Хоть редкая сила
Бывает святой,
Мечта наделила
Тех львов добротой.

И заняли мир
Простодушные львы,
И львиную долю
Московской любви

Забрал у меня
Этот каменный дом -
На Кирова, в арке,
Где лев под щитом.

НА АРБАТЕ

К нему боялись подступиться близко -
Он и погибший был запечатлен.
Казалось, он познал всю прелесть риска,
Всю слабость преклонившихся колен,
Всю гордость лжи, всю искренность падений,
Весь блеск недосягаемых высот,
И маленькую цену слова 'гений',
И знак спасенья в слове 'идиот',
И злое счастье загнанного зверя,
И взлет благословляющей руки:
А день с ухмылкой честного безверья
В бездонные заглядывал зрачки,
Да издали косились виновато,
Хоть каждый был в душе чему-то рад, -
Тузы Арбата, женщины Арбата
И ни во что не верящий Арбат.

ВОСПОМИНАНИЕ

Я помню. Ночь. Состав, идущий в парк.
Вагон, битком набитый сквозняками.
И двое пьяных на платформе Марк.
Один в перила впившийся руками,
Другой висел на поручне. Потом
Он звал меня. В ту полночь под Шатурой
Горел торфяник и над полотном
Раскинулся туман лилово-бурый.
Он звал опять. Я выглянула. Кто-то
Шестиколенной тенью Дон-Кихота
Пронесся вскачь по вымокшим перронам.
Линялый холст на холмике зеленом
Кричал: 'Добро пожаловать в Москву!'
И долго крик тянулся за вагоном:
'Вернись! Опомнись: Я тебя зову!'

В ДВУХ СТАНАХ

1.
Вячеславу Макарову

Никто не понял, зачем приходили танки,
Кто и с какою целью их ввел в столицу.
Кошке и котику надо налить сметанки:
Соседку напротив надо везти в больницу:

Тот, кто вчера еще грезил небесной манной,
Завтра решит загадать о дуге терновой.
Мальчик и девочка смотрят на нож карманный.
Дети есть дети. Им радостно все, что ново.

2.
Элле Шапиро

Когда в туннели вспугнутой столицы
Втекал народ, томимый неизвестным,
И над посольствами кружились птицы,
И чудный взгляд твой отливал небесным,
И старики, черны и бородаты,
Шатаясь, шли, как после крестной муки,
И на Манежной площади солдаты
Нам стискивали благодарно руки, -
Мы сознавали беззаконность счастья,
И страшно было с площадью прощаться,
И воздухом людского соучастья
На годы впрок хотелось надышаться.

3.

Ждет праздников, благовестит Москва
И в теплых ливнях купола купает.
А из потемок выплыли слова:
'Вновь на Руси век сильных наступает'.

Цветут погоны на крутых плечах
Вернули ссыльных - и до новых ссыльных.
И что ни день, в стихах, в статьях, в речах:
'Вновь на Руси настанет время сильных'.

Куда как просто - взять и растоптать
Едва-едва принявшееся семя.
А по углам уже пошли шептать:
'Для сильных на Руси настало время!'

Что скажут сердцу четкие шаги
Под черным бархатом кабинок пыльных?
Не очаровывай меня, не лги:
Да, на Руси настало время сильных.

НА ИППОДРОМЕ

Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя:
Жужжат слепни над ипподромом душным.
Который год он, гривы теребя,
Трех лошадей разводит по конюшням.

Уж много лет скребет он тех коней,
Бока им обжигая сигаретой,
И, разгоняя жалящих слепней,
Ругает тройку, публику и лето.

А кони мчат по кругу, в никуда:
Он моет, бьет их - и опять на круги.
И гнет необходимого труда
Мозолями раскрасил его руки.

Но так лица пронзителен овал
И так глаза всевидящи и бойки,
Что, думаешь, он славу променял
На бренный бег необгонимой тройки.

Порой садится он в последний ряд
И смотрит вдаль, не проронив ни слова.
В буфете Собакевичи сидят,
А за тотализатором Ноздревы.

Их где-то ждут высокие дела,
А тут, пропахший дымом и навозом,
Маячит возле каждого стола
Нахальный конюх с гоголевским носом.


И взгляд пронзает, как ознобом, зал,
И не поймешь - хохочет или плачет:
А тройка скачет, черт бы ее взял,
И как красиво, проклятая, скачет!

УСАДЬБА

Где лани взбегали скачками лихими на кручи
И стаи непуганой рыбы водились в протоках,
Учитель Петра поселился в именье на Уче,
Добыв себе княжеский титул на царских уроках.

И зодчий был князю подарен - обучен в Париже,
С достоинством малый, осанка совсем не мужичья,
Он с барами так говорил, словно сам их не ниже,
Но рад уступить, коли так обязуют приличья.

Княгиня скучала, играла с дворовыми в карты,
До полдня спала, презирая шитье и вязанье,
И дочку она родила на скончание марта,
И Марфой дитя нарекли по отцову желанью.

И гордого зодчего князь принимал в кабинете.
Тебе из неволи уйти представляется случай.
В честь Марфы построй мне такую усадьбу над Учей,
Чтоб не было краше нее ни в Москве, ни на свете.

И замок был выстроен. Род феодального форта.
Кровавый кирпич и в четыре террасы куртины.
Державный зачинщик эпохи, напялив ботфорты,
Вдвоем с денщиком поскакал на девичьи крестины.

Но гордому зодчему волю давать не спешили,
Помещик в столицах торчал по делам и без дела,
А Марфа смотрела, как сенные девушки шили,
И тихо под арфу стихи итальянские пела.

Сияньем таинственным замок наполнился отчий.
В избытке достоинств княжне отпустила природа:
Чуть в залу вбегала она - и растерянный зодчий
Глаза опускал, торопливей мешая колоду.

А с новой весной на усадьбу набросилось горе:
Озлился и запил с тоски царедворец радушный,
Красавица Марфинька за ночь сгорела от кори,
И гордого зодчего насмерть забили в конюшне.

Но были еще и крестины, и новые свадьбы.
Лишь после французов поместье вконец оскудело:
Кабаньи стада по ночам осаждали усадьбу
И вьюга зимой в барабане церковном гудела.

Потом поселились фельдмаршалы тут и графини,
Фонтаны и гроты построили в стиле барокко.
Играли квартеты, Амур улыбался богине,
И дань отдавалась цветам и драконам Востока.

А правнуки зодчего в избах старели без славы,
Смиренные были, держались обычаев старых.
Один только, Сашка, заносчивый рос и вертлявый,
Плясал, хохотал и картинки писал на базарах.

И вот наступила пора обновленья России.
Костры беспризорники жгли на дубовом паркете,
И Сашка потом вспоминала, что глаза голубые
Ему улыбались на брошенном в пламя портрете.

Он мыслил спасти ее, спрашивал, как ее звали,
Но желтые пасти съедали сыпную заразу;
Веселые искры кадриль в полутьме танцевали,
И сон ему снился о нежной княжне синеглазой.

Мальцы-беспризорники в школах потом обучались.
И Сашка учился - художником стал настоящим.
Кого ни писал он, похожие все получались,
А Марфинька нет, уходила миражем скользящим:

Теперь уже старый он стал и с собою не ладит:
Дверей не закрыв, выбегает он ночью бессонной
На Учу, где Марфинькин склеп, где прапрадедов прадед
Лежит на погосте, высокой сосной осененный.
 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик