Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ:
Исчезнувшее письмо
 
  
 

Вместо эпиграфа:
"Каллиграфия - это не только тушь и кисть, но прежде всего энергетика создателя. Выражая себя, цветок источает свое неповторимое благоухание. Каллиграфия - это цветок души человека'
Ханда Сюко (японская поэтесса и каллиграф).

'Скрытая в кисти, затаившаяся в её кончике сила (энергия) находит завершение в иероглифе, отливается в изящное, красивое. Если она возникла и проявилась, её невозможно остановить, если же она ускользает, тает, теряет свои очертания, её уже нельзя задержать..."
(из древнекитайских трактатов по каллиграфии).

У меня противоположный каллиграфии, спотыкающийся почерк. Продираясь сквозь сбитые линии букв, можно в написанном тексте увидеть всё что угодно, например, другое слово, которое напрямую никак не связано с написанным. Такой стиль выписывания с одной стороны даёт определённые творческие преимущества, так как можно поймать через это неожиданные смысловые сочетания, а с другой стороны это защита от проникновения чужого взгляда, а также от очень коротких отрывистых фраз, где ритмика слова однообразна, подобно репортажу. Но как бы это ни было, это создаёт моё присутствие в твоей жизни, а мой отвратительный почерк только раскручивает сердце ритмического каданса в ожидании твоего первого письма.
Процедура ожидания письма двойственна. Когда ты спускаешься к почтовому ящику, ты наполнен ожиданием - симфонией будущей прочитки, ты напеваешь. А когда видишь, что ящик пуст, ты спускаешься в обычную жизнь зашарпанного советского подъезда с последующим выходом на улицу или подъёмом наверх, к дверям своей квартиры.
С появлением электронной почты стала исчезать обычная почта.
Исчезает всё: человек с его телом, цветом глаз, голосом, произносящим слова, имена, стирающиеся даже на надгробных плитах. Остаются только следы написанного, да и то теряются книги и письма. Человек придумал способ оставлять себя в вечности - это архитектура, памятники, музыка и слова.
Исчезновение бывает лёгкое, волшебное или мучительно тяжёлое. Там, где было что-то ценное для вас, не остаётся ничего. Сначала такая пустота вызывает энергетический всплеск, появляется ликующее чувство свободы и бессознательное переходит в осознанную лёгкость.
Книги не могут говорить громко, громко говорят только письма, открытки, телеграммы и это особый жанр письма. Когда все обязательства прежней жизни потеряли свои значения, ты никому не должен там, в прошлом, ты начинаешь перечитывать письма, которые так и не были написаны.
Беспамятство, амнезия, что же мешает забыть? Может эти письма, которые лежат передо мной. Они противостоят забвению Лете, в которой колышется зыбь мёртвой воды, отнимающей сознание, в то же время, дарующей бессмертие. Небыль и время - как вода утекающая. Да и было ли это - скоро вспыхнет на экране сознания. И часто сомнение подтверждает реальность происходящего в настоящем, подвергает критике хорошо забытое прошлое.
Забытьё, забыться - это то, что находится за бытием. И я пишу как бы понарошку, чтобы не произошло исчезновение замысла, не по настоящему, воображаемому адресату, отвечая на твоё последнее письмо.
 
  
 

Её письмо.
'Добрый вечер! Всегда-навсегда здравствуй. Вот значит доехала я, приехала. Всё не очень хорошо было, но и не плохо. Не буду писать подробности, ты их можешь и так представить. На улицах Стамбула торговцы, разносчики, снуют демонстранты. Разноголосица. Меня это мало интересует, но родственники чего-то ждут и чего-то боятся. Одну меня не пускают даже в кино. В людях какое-то напряжение, на улицах перестрелки.
В нехорошее время начался мой вояж к родственникам. Была на вечере в одном ресторане, где мой танец признали лучшим, хотя мой прекрасный серебряный пояс, который должен был очаровать турков, не пропустили на таможне.
При случае напиши мне два новых упражнения-медитации. Передавай привет всем знакомым. Пиши по адресу на конверте. Вот номер телефона, на всякий случай 267-388'.
Это письмо было как разглядывание или даже как подглядывание за другим миром.
О взаимоотношении судьбы, пишущего и получателя можно было бы провести целое исследование: получение письма из-за границы в советское время.
Ты с меня взяла слово писать чуть ли не каждый день, тем самым я стал машиной, производящей смыслы, хотя я понимал, что отправлять их через день или каждый день, абсурдно, засмеют на главпочтамте, где меня и так уже узнают. Поэтому, чтобы выполнить обещание, наладить это безумное производство, я отправлял письма раз в месяц. Этот конвейер начался с переписки твоего романа, который ты не смогла увезти с собой. Сначала я как неопытный шифровальщик расставлял свои якобы опознавательные знаки, меж которых втискивал твои строчки из романа. Получалась странная смесь, странный жанр, где как бы происходило преодоление литературности, ведь письмо стремится к естественности, к правде, когда внутренний голос, загнанный в глубину, прорываясь сквозь зажимы, начинает звучать - такова природа внутреннего языка, а язык романа почти всегда внешний, описательный, но он всегда диктует свой язык, свою направленность, свои права.
Письмо, которое не можешь написать по-настоящему, но которое всё время пишется и присутствует внутри тебя как немое обращение, ты же понимаешь: а искусство письма в том и состоит, что оно спорит не только с речью, голосом, словом, но и с прямой непосредственностью, с общением, и оно всегда выйдет победителем, ибо оно последнее, оно вердикт.
'Элечка, если бы у меня была голубиная почта, то ты получила бы письмишко перед самым Новым годом, а теперь как Бог пошлёт.
Теперь каждый день я придаюсь реминисценциям, перебирая в памяти наш сохранный черновик. Заглядывая туда, хочу узреть наше будущее. В своих медитациях направляю энергетику в твои пространства, что похоже на схему движения воздушного лайнера Боинга, летящего с одного континента на другой. Иногда поднимаясь над планетой, я вижу, какой это маленький вращающийся шарик, встроенный в звёздную космическую сферу. Проходя холодные межзвёздные пространства, взору предстоят образы галактик, от которых кружится голова, а внизу Атлантика поёт на неведомом языке. Если вслушаться внимательно, то это пение похоже на фонетику древнегреческого языка, где согласные преувеличено, смягчены, а дымчатая далековатость океана сменяется вкрапленными глазками островов, также кругозоркость вскрывает плоскость прямолинейного физического пространства, проходя кривизну подъёма и спуска, приоткрывая дверь времени, проникая в кристалл вечности.
Я знаю, тебе не понравится это предложение, где многоразличность заканчивает последние витки на качающихся спиралях времени, но я специально написал это предложение, в стиле твоего любимого Пруста. Я знаю, что ты не любишь длинные фраземы в письмах, а у меня пошёл такой стиль выписываться, как защита от тех, кто будет это читать помимо нас. Пусть потрудятся, чтобы проникнуть к смыслу и в сердце фразы.
 
  
 

Глава Её письмо
Я поспешила убраться из Нью-Йорка и соответственно из Колумбийского университета, потому что дядюшка стал объясняться мне в чувствах. 'В аэропорту как увидел, полюбил на всю жизнь'. Чёрт бы их побрал, этих турков. Денег он мне не дал. Понимаешь?
В Лос-Анжелесе я сняла себе маленькую квартирку, одна стенка полукруглая, застеклённая выходит в маленький сад. А там деревцо с порезанной корой в розовых цветах. В тот же день мне приснился сон раненого дерева. Цветы такие, как в далёком детстве, когда сумасшедшая девушка рвала их для меня из расселин в скале. Теперь я знаю, как они называются. Сегодня ночью здесь пробегал какой-то преступник, а за ним несколько полисменов. Полицейский вертолёт кружил над домом и освещал всё прожектором, да так, что было видно каждый кустик и каждую травинку.
Неделю назад была в Лас-Вегасе несколько дней. Занесло-таки любопытство. Оказалось, такие энергии, меня, слава Богу, не задевают. Ещё была в колледже в Санта-Монике. По тому адресу, который ты мне дал. Тут учился Кастанеда. Его имя не настоящее и он от всех прячется и скрывается.
В своём письме ты пишешь, что я изменилась. А я совсем не изменилась, не хватало ещё того, чтобы ты меня в этом подозревал. Что за проекция? Ты ведь судьба моя, единственный человек, кому я пишу, и который получает мои письма.
30 сентября 1978 год.

Чтобы получилось живое письмо, я пробуждаю в себе голос заклинания или представляю себя заключённым, который не может бежать. Иногда, когда я пишу тебе, мне кажется, что я разглядываю или даже лучше сказать, подглядываю за тем будущим, которое никак не станет настоящим. Время, единственное, которое нельзя вернуть обратно. Но моя память часто возвращается туда, где затерялись следы наших жизней. Это некая фантазия, которая никогда не существовала в наших разговорах. Получается вроде игры: в старых ситуациях я произношу новые слова. Различаю множество значений и знаков, сверяю смыслы, раскладываю реальность на отдельные фрагменты, тогда получается письмо, когда снимается маска, маскировка, уловка в виде определённого стиля и обнажаются глубины. И вот тогда, когда ты мне отвечаешь, артикулируя и тебя никто не слышит, как в немом кино и чтобы не затерялись слёзы твоих слов, и твои письма во времени, и всё это начинает оживать в нереальной страшности, и я начинаю понимать, что часто мы делаем то, что не надо. Я зачем-то становлюсь мужем чужой любовницы. И эта часть меня живёт в этой комнате, разобранная и разоблачённая, а другая часть перемещалась к тебе, путешествовала по миру и смотрела сверху на ту, которая задыхалась среди вещей в квартире, сохраняя едва тёплую, живую жизнь. И был даже момент, когда я мог бы не вернуться из этого прошлого-будущего, чтобы не повторять по памяти текст или писать новый.
Игра письма серьёзна как жизнь и неизбежна как смерть.

Каждый день я открываю почтовый ящик, проходя мимо него, но уже 10 лет от тебя ничего нет, а я продолжаю открывать его с какой-то непонятной надеждой. Приходят письма от других, газеты, журналы, но твоё последнее письмо где-то затерялось, ведь письма имеют свойства теряться, как теряются люди, деньги, голос в толпе. Оно просто не дошло, оно в тебе наверняка живёт, но ты не можешь его выпустить на волю, перенести на бумагу. Твоя внутренняя речь, которую ты произносишь вслух, оставаясь наедине с собой:..
Письмо это закупоренный звук, который никак не может выйти во вне. Оно спорит, когда его читает получатель, оно волнуется, но никогда не краснеет. Иногда оно волнуется, это взволнованное письмо, которое я не смогу тебе никогда написать. В нём содержалась бы отрицательная часть нашего общения, того, что у нас не координировалось, но это не сможет выйти на бумагу. Для меня этот жанр может существовать в виде судебного текста, пасквиля или жалобы в том, что мы не смогли соединиться. Это письмо и так, символ нашего разобщения, нас, живущих на разных континентах, в разных странах, в разных языках.
Однако я продолжаю всё писать и писать. Вот уж из прошлого в некое будущее, минуя прилегающее настоящее. В каком будущем мы будем читать наброски из прошлого? А, в общем, непонятно для кого я пишу, ибо ты не отвечаешь. Может быть, чувство упрямства не даёт мне бросить это бесполезное занятие, отправляя эти тесты в бесконечность. Или это нечто вроде символического восстановления, символического восстания. Ведь когда ты пишешь, ты вроде живёшь, удерживая пространство, которого уже нет.

Была летняя июньская удушающая жара в Нью-Йорке, стояло безжизненное лето. Он шёл по Медисон-авеню. Хорошо одетые дамы разных возрастов спешили с ланча в своих элегантных костюмах. Их офисные, модные силуэты, демонстрировали успех, не смотря на жару. Они торопились не спеша мимо него и он впервые увидел дух Эльмиры, который ещё в СССР хотел приобщиться к этой веренице деловых и успешных женщин. И он ждал, когда её образ вот-вот возникнет на этом залитом солнцем асфальте. Он помолился, чтобы она появилась вот так, на этих жарких улицах и он был согласен, чтобы она прошла мимо, не заметив его, только бы увидеть её.

Он почти увидел её, среди движущейся толпы, визуализировав в контурах, лицах проходящих женщин, похожих на неё, но она, так и не воплотившись, исчезала.
Он молился, просил у Бога и даже у 'гения Манхеттена', помню только первую строчку: 'Пожалей меня гений Манхеттена:'
Внутренняя молитва и слова утекали за жарой, за солнцем, за этими, куда-то идущими женщинами. Он шёл и шёл за ними, но она не появлялась. И в конце концов он оказался в душном ночном сабвее, ощущая Нью-Йоркскую реальность, уже находясь здесь и сейчас, в том, что есть, без мира фантазий и воображения.
 
  
 

27.08.1978г. Нью-Йорк
'Здравствуй! Получила твоё письмо, где мои письмишки названы сухими. Видела тебя во сне, где ты мне сказал, что чуть не сломал ногу. Надеюсь, она цела? Понимаешь, я не могу писать письма, когда их читает не только адресат. Мне странно, что это тебя удивляет или даже обижает. Ты же знаешь, я внутренний человек и никто не должен читать мои чувства.
Мне здесь всё ново, всё интересно, мы изучаем в Колумбийском Лакана и Бодрияра. Я бы поделилась впечатлениями, но сегодня настрой не тот. Хотя можно сказать несколько слов из понимания Лакана. В письме легче закрепляются смыслы, различительные признаки, которые на слух не воспринимаются, значит, письмо важнее речи. Письмо одновременно говорение и слушание, а также возможность понять собственную речь. Оно про-явление, а также выявление внутреннего монолога.
Я к тебе замечательно отношусь, замечательно-презамечательно. Ты меня очень поддерживаешь своими письмами. Целую. Пиши чаще. Эля'
Получил твоё послание, будто писанное рукой Фатимы и читал его, уподобившись Хатибу, произнося в пламенной строгости 99 имён Аллаха и склонившись сердцем над строчками Суры. Ирония спадает. Когда оказываешься один, изолированный от мира, без времени, с глазу на глаз с самим собой, когда все маски, за которыми ты прячешься, которые охраняют твои иллюзии и после, когда все симуляции отпадают, часто вызывая боль и останавливая караван снов, ты безмолвно наблюдаешь - тогда появляется озеро тишины, где его зеркальная гладь отражает склонённые деревья и тени берегов. И тогда ты хочешь не уловленное словами, удержать, ибо в этот момент мы можем быть больше, чем мы есть и в этот момент нужно поймать и воспроизвести понимание в адекватных формах. Ты осознаешь, что ты не мудрец, который знает, откуда приходят тучи. Тут приходит другое: письмо может быть совершенным общением, потому что я пишу тебя в себе, частица тебя это явленная сущность, которая так чувствует мою, стремящуюся к соединению в поиске нашего Бога. И чем больше расстояние между нами, тем я становлюсь прозрачнее, проникая во всё скрытое.
Открыв почту 20 октября, в пятницу, решил, как обещал, начать писать следующее: в Москве осень, и я действительно слышу её свист, у меня предчувствие. Я пропускаю сейчас через себя достаточно много иллюзий и снов. При всём моём упорстве, желании и действительном отслеживании, никак не удаётся выйти на более высокий уровень функционирования, хотя было несколько всплесков, при помощи которых, в конце концов, разомкну эти инертные пространства. Но только сейчас реально увидел, каков плен эфемерид, которые приковывают карму железными цепями.
Иногда атрибуты моей веры в магию подвергаются сильному сомнению. Теперь я точно знаю, про силы, которые нами повелевают.
 
  
 

Получил твоё поздравление, которое мне придало силу. И твои пожелания, наполненные жизненностью, и почти осуществлённые. Если бы было можно, я писал бы каждый день, превратившись в письможителя. Я и так живу в письме. А ты бы получила их так часто, что перестала бы им радоваться, усыпляя встречу с прошедшим и будущим одновременно. Ибо идти вперёд может что-то иное, но не память и не забвение. Память возвращается к началу и обновляет его, освобождая забытые и запретные значения, которые начинают общаться помимо нас друг с другом, выходя из скорлупы, обретая новые смысловые связи. Так пух цыплят превращается в перья, и который становится крылом. Так и старые связи уже в другом времени, продолжают давно начатую жизнь.
Писание к тебе подобно проявлению плёнки: слова эти текут непрерывно, иногда становятся слышимыми, отчётливо произносясь вслух. Вдруг всё это становится бессмысленным, оборачиваясь невнятным бормотанием. Происходит скрещивание процессов внутренней речи в лабораториях потаённой души. Письмо становится как религия, выявляя прочерченную завуалированность, скрытость и за этим флёром слов, обнаруживается многоуровневая объёмность, которая начинает постигаться различными способами. И тогда таинственные родственные линии, которым трудно проявить эти признаки родства, оглянувшись, всё-таки улавливают давно знакомую летучую линию. Это как символ самого себя, который есть, и которого нет, одновременно. Он подобен птице небесной.
В этом году весна поздняя. Верба распустилась на днях, просившись в глаза жёлтым. Вот и год прошёл без тебя.
 
  
 

Потерянное письмо.
Ты прочтёшь это письмо, когда читать его уже не надо. Ты его перечтёшь. И ещё раз после этого перечтёшь. Время разрушает и поглощает всё. Не даром оно под знаком Сатурна. Это своеобразная женская борьба с увяданием, с прохождением жизни, и в конечном итоге со смертью. И это попытка перенести смерть в жизнь, в послежитие, в пережиточность доживания. Ты вроде бы жив, но ты уже умер. Нужно уговорить время, чтобы оно не кончилось. Это попытка удержать реальность за счёт определённого количества писем. И этим восстанавливается то наше время и чтобы его заколдовать, заклясть, сделать подлинным:.
Ты наверное не получил моего последнего письма, судя по тому, что ты пишешь и пишешь: А в том письме я решила поставить точку. Я знала, что наша история уже закончилась, я уже в другой жизни, на другом континенте, на другом витке проявления, а ты ещё не можешь выехать из Союза. И судя по тому, как ты это делаешь, вряд ли у тебя быстро или вообще получится.
Всё-таки ты не получил этого письма или его вскрыли на почте и отправили в КГБ, или твоя мать, проявлявшая интерес к нашей переписке. В общем факт похищенного письма на лицо. Нам в Колумбийском университете объясняли по Лакану, что письмо всегда приходит своему адресату, кто бы он ни был - ты или другой, прочитавший, являетесь получателем почтового отправления. Если оно затерялось на почте, то получатель, пункт прибытия - почтовое отделение, но весь этот процесс осуществляет судьба.

Её последнее письмо, которое не было отправлено.
Письмо, которое ты никогда не получишь.
Как ты изменился. Чужая жизнь, чужие заботы, чужой муж: остались лишь глаза:Ты пытался меня обнять и согреть:я не хотела твоего тела, мне достаточно своего:я люблю, когда тело бьёт дрожь:как металлическая стойкость 'оловянного солдатика':
Грустно, что встреча была встречей старых знакомых, наполненная суетой воспоминаний.

Скомканное письмо
Письмо, которое размывается в слезах, в нём много не законченных мыслей и различий. Здесь присутствуют пробелы, разрывы, и в нём много недоговоренности, когда отправитель не может ясно формулировать и не хочет отправлять, но всё-таки отправляет.
Глава
Похищенное письмо.
Всегда есть заинтересованное лицо, которое сделает всё, чтобы письмо не дошло, хотя Лакан считает, что письмо всегда приходит своему адресату. Но тот же Жак Дарида определяет, что письмо приходит не к адресату, а к кому-то другому. Этот другой может быть похититель, а может быть человек из другого времени, как например, в романе Шишкина 'Письмовник', где героиня читает письма, посланные из другого времени.
Можно уйти, раствориться в этой жизни насовсем, чтобы тебя никто не помнил, ведь даже родственники быстро тебя забывают. Можно уйти в храм эротических снов, а можно потеряться на улицах неизвестного города. Например, в Катманду, таинственном городе, где я никогда не был. Однажды во сне я там потерялся.
Можно потеряться в будущем. Иногда мы так долго ждём, что не знаем чего, а потом исчезаем в вечном ожидании. Одни люди долго держат в своей памяти последнюю связь с прошлым, другие её быстро обрывают, как будто бы никогда и не были в прошлом. Другие быстро вытесняют, стирая из памяти, таким образом, люди делятся на тех, кто помнит и на тех, кто не хочет помнить. Но я помню всё, что лучше забыть.

Совмещённое письмо.
Она не могла вывести свои тексты на себе, как это сделал Геннадий Барабтарло в 1974 году, который вывез роман Набокова 'Бледный огонь', примотав листы к своему телу бинтами.
Ещё до её отъезда они условились, что он будет переписывать её текст в своих письмах, тем самым усложняя работу сотрудника КГБ, который будет наверняка это прочитывать. А как иначе вывезти? Пусть этот третий разбирается, что к чему, не понимая это метаписьмо, где происходит умножение следов, игра различий, варьирование чего-то и саморазрушающие повторы. Метаписьмо снимает эффект присутствия и создаёт отсутствие и возобновляет воспроизводство когда-то утраченного присутствия. Возникает нечто, единое в своей многоликости. Происходит деперсонифицированность героя. Утверждение переходит в отрицание, а саморастущая данность умножается некоторой парадоксальностью, возникает оксимаронное определение и неизбежно дробление первичных смыслов.
Итак, когда устаревает и изнашивается время, в символике обуславливающей его происхождение, возникает что-то новое, как, например, Иисус появляется в момент ослабления Рима. Ещё не понятно, что это зачаток, его отказ от себя получает сильнейший резонанс в той среде, где это происходит. Ещё нет возможности прочитать эти скрытые знаки, нет способности выработать новый язык и в этом есть какая-то скрытая необходимость. Обладая помимо интуитивного восприятия какой-то непредсказуемой возможностью, мы продолжаем поиск дальнейших путей для своего и социокультурного развития и поиск дальнейших путей для этих духовных путешествий, когда огибая привычные контуры берегов, мы уплываем всё-таки к неизвестному. Это так характерно для нашей эпохи бессознательного, такая перегруппировка наличного мировосприятия и стремления выйти за его пределы в обновлённых сочетаниях себя и мира. Очевидно, что человечеству предстоит выработать инструмент, который не нуждается в подсказке и в искусстве самоосознания. Таким образом, время перетекает в пространство, а пространство превращается в знание. Это предтеча искусственного пространства Интернета, где для сохранения ума и памяти, мы можем захватывать большие информационные потоки, удерживая их в глобальных гипертекстах, сохраняя свою душу в пространствах динамической вселенной.

Вместо эпилога.
Стало быть, нас разделяет не пространство, а время. Это то, что действительно трудно преодолеть. Только осознанное путешествие по реке времени даёт возможность понять импульсы жизни, смыслы устремления и желания, которые не реализованы. И это может стать прекрасным произведением литературы и высшей пробы духовности.
 
  
 

Некий человек, считавший себя просвещённым, прослышал, что в одном городе живёт мудрый суфий, который занят торговлей и имеет неплохую прибыль. Человек написал суровое и обличительное письмо этому суфию, призывая его быть аскетичным и развивать в себе безразличие к вещам этого мира. Списки с письма распространились среди искателей истины, и назидание это оценивали весьма высоко.
Один юноша встретил того мудреца, которому было адресовано письмо, и спросил его:
- Почтенный, что вы думаете об этом послании?
- Ничего.
- Как? Разве письмо не дошло до вас?
- Дошло. Письма-то я получаю, но не читаю их. Ведь письма принадлежат к вещам этого мира, а я к ним безразличен.
Ты помнишь многие вещи, - ты можешь стать великим или никем; твой ум способен запомнить очень многое, - но это неправильное запоминание. Есть лишь одно правильное вспоминание - в то мгновение, когда ты увидишь и вспомнишь себя.
Даже ничто не исчезает, а где-то оставляет свой след.

 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик