Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
ЕЛЕНА ЗЕЙФЕРТ
 
  
 

'Я ПОЛЖИЗНИ ТЕРПЕЛ, Я ЗАМЫСЛИЛ ПОБЕГ:'

Сергей Арутюнов. Право хранить молчание. Стихотворения. - М.: Русский двор, 2009.

Ощущение себя другим, чужим ('Встану чужим и пройду мимо вас путями') насколько постоянно для лирического героя новой книги Сергея Арутюнова, настолько и непривычно. Он порой называет это ощущение кажущимся ('Слыть мне, наверно, классическим посторонним, / Особью вроде сверчка или, там, термита'), надуманным ('Комиссар хроникёру врал, будто я бродяжил:'), не идентифицирует себя с другими, а утверждает, что лишь приравнен к ним ('мы снова приравнены к твари, дешёвой рабсиле...'), но сбросить с помощью слова путы изгоя не удаётся ('Всё равно я останусь беглым:'). Навязанная временем и страной чёрная магия 'будь другим' не исчезает ('Наверно, живу паскудно: / Спасибо тебе, страна').
Я в своё время открыла для себя Сергея Арутюнова по его предисловию к сборнику стихотворений четырёх авторов 'Московская кухня' (2005). Арутюнов-критик - в лучшем значении слова эквилибрист смыслами. Язык его гибок и очень точен. Арутюнов не ставит тавро и не указывает перстом, а прокладывает своими локтями нишу для литератора, показывая ему его самого в - порой кривых - зеркалах строк. И делает это органично и изящно.
Почему же как поэт Арутюнов абсолютно нуждается в низовой культуре?
Эта потребность у него совершенно иная, чем, к примеру, у Емелина и Родионова. Арутюнов сам очерчивает границу между собой и ими, создавая стилизации под их произведения ('Подражание Емелину. Или Родионову', 'Заборное'). Но потребность остаётся.
Ответы, лежащие на поверхности: 'Арутюнов-поэт в большей степени Арутюнов, чем Арутюнов-критик' или 'Лирика Арутюнова - сугубо ролевая', неправильны. Автор надевает 'маску' в редких случаях, и всегда, даже в ролевых примерах, максимально (насколько позволяют границы условности) приближен к тональности собственной правды. Вспомните чтение Сергеем его стихов - искреннее, экспрессивное, прямое, а ведь интонирование, тем более авторское, - это сужение интерпретации.
Низовая культура идёт здесь не изнутри, а извне. Автор одного из вступлений к книге 'Право хранить молчание' Дмитрий Плахов, называя её 'дневником блокадника', 'окруженца', считает, что Арутюнов 'расширяет свой поэтический мир до пределов существующей неприглядной реальности, практически идентифицируясь с ней'. Всё же не идентифицируясь с ней, а противопоставляя себя ей. Но поэтический мир и жизнь за окном у Арутюнова по законам его, созданного им самим, художественного мира действительно адекватны друг другу.
На первый взгляд, возникает впечатление, что в книге создана градация 'других': бюджетник - гастарбайтер - человек с 'казённой судьбиной' (заключённый или солдат) - преступник на свободе. Но на самом деле остальные, кроме первого, типы привлечены для аналогии, сличения состояний, которые переживает в обществе 'бюджетник'. Арутюнов изображает один, особый, тип маргиналия - тип 'бюджетника' ('потому что ты не банкир, а бюджетник').
Ролевые стихотворения, написанные Арутюновым от лица преступников ('Надевай скорее каску и чулки цветов лимонных, / Мы их всех перестреляем, не заплачем ни о ком:'), бомжей ('Место моё - на пригородных платформах:', 'И стучат мои зубы о нищенский ковш:'), - далеко не основной, хотя и заметный вид его текстов, функция которого - примерка воображаемых состояний. Они оказываются легче действительного состояния, но нравственному герою не под силу ('Вот устану от всего, / Сяду на кровать - / Нет бы в Ново-Косино / Пить да воровать. <:> Только я так не смогу, / Просто не привык').
Тяга к таким текстам позволила поэту создать интересное трагипародийное произведение 'Я убит в Диснейленде:' (по пародийной аналогии со стихотворением А. Твардовского 'Я убит подо Ржевом:'). Образ 'русского, убитого в Диснейленде в начале пятидесятых' становится высшей планкой отчуждения, инаковости. 'Кто-то <:> ругался, что день потрачен на какого-то русского. Значит, вконец испорчен'. В ситуации обнажённой, к тому же агрессивной игры ('Чёрно-белый, как свастика, лыбился Микки-Маус', 'И земля изнывает от крашеного поролона') чётче очерчивается мишурность мира, 'тонны гротеска, ряженой пустоты'. Маргинальность русского героя на чужбине обостряется в контексте его маргинальности на родине в других текстах: 'Но мой русский давно понимаем как иностранный', 'Как иностранец в собственной стране, / В страстной четверг ушедшей с молотка'.
При предельном ощущении одиночества ('Одинок человек на земле своей, / Словно злобный какой-нибудь оккупант') лирический герой всё же не одинок. Во-первых, он осознаёт свою принадлежность к типу, поколению, и по разным факторам: возрасту ('Так между тридцатью и сорока / Ты ни на год в себя придти не можешь:'), социальному положению ('Потому что все мы разломаны о колено / Жутью всех этих перемен похабных'), судьбе ('В этих жалких судьбёнках под инвентарными номерами'). Во-вторых, с переменным успехом ищет отражения в другом человеке - женщине ('то, что нужно было мне, было не просто рядом, - / было мной. потому-то и не сломался', 'Мне снова любовь показалась чужой:').
Ощущая жизнь как 'тест-драйв', 'пробник', лирический герой живёт будущим - хочет вырваться, убежать, сменить кожу. Но стать свободным можно, только упав на дно ('Бросишь пахать - через месяц лишишься дома, / Кончишь в ночлежке, хосписе, богадельне'). А герой пытается покинуть именно дно. Замышляя побег, он, 'опарыш', 'берсерк', ощущает себя 'дичью в королевской охоте'.
Его, 'скромного певчего', живущего порой под открытым небом ('Где мне спать и что набросить, / Лишних слов не говоря, / На подоблачную проседь / Нитяного ковыля'), 'терпящего эту жизнь как болезнь', 'не заманишь толстым соцпакетом', не напугаешь армией, войной, смертью. Для лирического героя Арутюнова характерен прямой вызов изобретательности нового общества ('Я не для того тонул и, конечно же, не для того выплыл, / Чтобы какая-то падаль изображала мне, как она изобретательна и хитра'), изменившейся в смутное время родине ('Пугала парня родина, / А он не испугался'), не без иронии - Западу ('в гробу я видал этот подлый растленный Запад'). Он реаниматор чужих, посвящающий стихотворение сайту 'Одноклассники.ru', где воскресают 'вычеркнутые из жизни'. Арутюнов пишет эпитафию своему поколению ('The Epitaphy') и пророчествует свою смерть 'в бабье лето' ('чтобы день стоял торжествен, как некрополь'). В то же время он не узнает своих, потому что 'от всех оторван', теряет 'имя и, следовательно, страну'.
Кто в художественном мире Арутюнова получает или даёт право хранить молчание? Кто хранит молчание? Автор после высказанного им без обиняков? Или читатель после услышанного молчит с автором в унисон? 'Право хранить молчание обо всём / Выше дискуссий о праве хранить молчание'.
Метафорический и метонимический язык Арутюнова вновь и вновь варьирует тему одиночества, отчуждения, маргинальности: 'Господи, я сыр твой козий. / Прелых пастбищ гастролёр', 'Нам, обугленным, в мире живиться нечем', 'Ты расходный для нас матерьяльчик, / Обгорелый комочек анкет, / Увезённый вагоном телячьим / За Можай, где бурьяном отпет'. В последнем примере слово 'отпет' можно мысленно превратить в причастие полной формы и уловить двоякость смысла 'отпетый'.
Арутюнов иногда персонифицирует троп: к примеру, сравнение 'жизнь подаянием вручена, словно приблудной псиной' развивается в описание бездомной собаки и диалога лирического героя с ней.
Обладатель обманутого детства, мечтавший спать на гвоздях, как Рахметов, лирический герой хранит детство как потаённую идиллию: 'Мне бы лучше, как в раннем детстве - / Сахар, булку: кефирный полдник'. В этом двоемирии 'детство - сегодня' 'летняя Москва восьмидесятых' парадоксально становится 'камнем преткновения', детство мешает адаптироваться к сегодняшнему дню. Лирическому герою 'нечем дышать в муравьиных садах метро'. Окружающий мир теряет привлекательность ('снег сползал с окраин, как чулок, / Обнажая глинный целлюлит') или рождается на стыке высокого и приниженного ('Я увижу оленя, раздвинувшего орешник, / И земную росу, что на ляжках его повисла'). В таком мире уже нельзя 'стать ясным, как школьные дважды два'.
Новая (шестая) книга Арутюнова создана по привычному для него принципу хронологии, вбирая в себя стихи 2007, 2008 и начала 2009 гг. Под стихотворениями стоят даты - число и месяц, и нередко время года и месяц в художественном тексте перекликаются с его датировкой. Расстановка автором дат позволяет увидеть интенсивность и постоянство творчества Арутюнова, обращающегося порой даже в течение одного дня к разным поэтическим замыслам.
На титульном листе книги название 'Право хранить молчание' с обеих сторон заключено в компьютерные служебные значки. Значит, автор в поиске, его книга открыта, да и 2009 год ещё в полном разгаре.
 
  
 

Стихи Сергея Арутюнова читайте в разделе ПОЭТЫ И ПОЭЗИЯ


 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик