Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 

В ахматовском творчестве 20-х годов присутствует несколько поэтических текстов, написанных от мужского имени. Два из них, объединенных общим заглавием 'Другой голос' (ДГ) и связанных, с нашей точки зрения, с Николаем Гумилевым, вызывают особый интерес. И не только потому, что стихотворения Ахматовой написаны в декабре 1921 года, вскоре после гибели Гумилева, но прежде всего в связи с тем, что они составляют перекличку со стихами этого поэта. Для анализа мы привлечем два акростиха 1911 года 'Аддис-Абеба, город роз:' и 'Ангел лег у края небосклона:', посвященных Анне Ахматовой, и стихотворение 'Мне снилось' (написано в сентябре 1907 г., вошло в сборник 'Романтические цветы'). Следует отметить, что оба акростиха не были включены поэтом в прижизненные сборники; стихи написаны после женитьбы, один из них навеян образами Африки, куда Гумилев отправился в третий раз в сентябре 1910 года. Дата первого акростиха (Ц<арское> С<ело> 1911) и второго (1911) проставлена рукой Ахматовой на экземпляре Посмертного сборника 1922 года из собрания М. С. Лесмана.
По-видимому, трагическая гибель Гумилева способствовала непрекращающейся рефлексии Ахматовой, она по-новому вчитывалась в его строки, они приобретали уже иной, сакраментальный смысл. Внутритекстовая глубина ДГ свидетельствуют о том, что их автор воспринимает гумилевские стихи, обращенные к ней, и, в частности, десятилетней давности акростихи как пророческие. Она словно продолжает недосказанное Гумилевым. Тексты ДГ пронизаны гумилевскими реминисценциями, к примеру, доминантным в них является образ сердца. Но прежде чем перейти к анализу текстов ДГ, обратимся к акростихам Гумилева.

***
Аддис-Абеба, город роз.
На берегу ручьев прозрачных,
Небесный див тебя принес,
Алмазный, средь ущелий мрачных.
Армидин сад... Там пилигрим
Хранит обет любви неясной.
Мы все склоняемся пред ним,
А розы душны, розы красны.
Там смотрит в душу чей-то взор,
Отравы полный и обманов,
В садах высоких сикомор,
Аллеях сумрачных платанов.

***
Ангел лег у края небосклона,
Наклоняясь, удивлялся безднам.
Новый мир был темным и беззвездным.
Ад молчал. Не слышалось ни стона.
Алой крови робкое биенье,
Хрупких рук испуг и содроганье,
Миру снов досталось в обладанье
Ангела святое отраженье.
Тесно в мире! Пусть живет, мечтая
О любви, о грусти и о тени,
В сумраке предвечном открывая
Азбуку своих же откровений.

Оба стихотворения, как было отмечено ранее, не включались поэтом в прижизненные сборники, может быть, оттого, что он считал их сугубо личными. Они контрастны по содержанию, и в них созданы образы героинь, которых можно назвать антиподами.
В архитектонике первого текста можно увидеть три локальных центра, составляющих, как нам представляется, звенья одной цепи. Это некая пространственная семантическая анафора, которая открывает каждую строфу: Аддис-Абеба:, Армидин сад:, Там:, причем радиус этого пространства от строфы к строфе сужается: вначале это город Аддис-Абеба, затем сад в этом городе и наконец это там: чей-то взор. Образ возлюбленной в первом стихотворении исполнен магии, таинственности, и в то же время это реальная, земная женщина. Не зря поэт обозначает ее местопребывание как Армидин сад. Она Армида, волшебная повелительница, обрекающая своего любимого на сладостный и горький плен. Ее образ невидим, поэт не случайно использует неопределенное местоимение чей-то взор. Здесь уместно сослаться на мнение известного ученого, считающего, что неопределенные местоимения часто обозначают существующие в мире светлое и темное начало. Рассуждая о формах неопределенности в поэтике А. Блока, этот исследователь пишет: 'В стихах: неопределенные местоимения играют свою роль в создании атмосферы неясной и напряженной тревожности. Лица и предметы внешнего мира становятся неразличимы, потому что они находятся в отдалении: Неопределенность (неясно кто, неясно что) рождает образ полуреальности реального мира' . Несмотря на неопределенность, таинственность образа этой жрицы, остро ощущается ее присутствие, так как ее взор проникает прямо в душу: Там смотрит в душу чей-то взор, Отравы полный и обманов, В садах высоких сикомор, Аллеях сумрачных платанов. Характеристика героини, как ясно видно из примера, имеет отрицательные коннотации. Отметим, что образы сада и, в частности, розы имеют символическое значение. Они вызывает в памяти подобные образы в стихотворениях 'Сады души', 'Две розы', в цикле 'Беатриче' (первое и второе стихотворение), 'Эзбекие' и других. Земная любовь-эрос воплощена в первом акростихе в образе розы. Он играет большую роль в семантике композиции текста. Во-первых, этим образом открывается стихотворение (Аддис-Абеба, город роз На берегу ручьев прозрачных), перед нами возникает неведомый африканский город роз, красоту которого оттеняют мрачные ущелья. Эпитеты прозрачных, небесный, алмазный контрастны и составляют оппозицию словосочетанию ущелий мрачных в конце строфы. Во-вторых, в следующей строфе в последнем стихе образ роз венчает авторскую характеристику земной любви, обет любви неясной: А розы душны, розы красны. Красный цвет этих роз в Армидином саду позволяет говорить о сильном страстном чувстве, приносящем не только счастье, но и страдание. Поэтому розы не только красны, но и душны. Вспомним стихотворение 'Две розы', вошедшее в сборник 'Чужое небо': Перед воротами Эдема Две розы пышно расцвели. Но роза - страстности эмблема, А страстность - детище земли. Одна так нежно розовеет, Как дева, милым смущена. Другая, пурпурная рдеет, Огнем любви обожжена. Пурпурный цвет как разновидность в палитре красного цветообозначения в данном случае символизирует высшую степень страстности, так как роза вообще - страстности эмблема. Эту степень страстности подчеркивает и глагольная форма настоящего времени рдеет, имеющая также цветовое значение этой палитры. Таким образом, красный цвет роз в акростихе отражает земную страстность героини, ее желание сгорать в огне любви (ср. Огнем любви обожжена). Обратим также внимание на синтаксическую роль кратких прилагательных: А розы душны, розы красны. Они являются предикатами и передают состояние, причем отсутствие глагольной связки прошедшего времени были свидетельствует об актуальности этого состояния и на момент прочтения, то есть оно словно не прекращается во времени, а продолжается. В заключительной же строфе образ роз присутствует имплицитно, не явно, именно за ними скрывается героиня, чей взор, Отравы полный и обманов, тайно следит за пленником.
Итак, в первом акростихе перед нами земная страстная женщина, Армида, роза - душная и красная.
Заметим также, что этот акростих написан четырехстопным ямбом с перекрестными рифмами в каждой из трех строф abab, где мужские рифмы в нечетных стихах сменяются женскими в четных.
Второй акростих контрастен первому как по форме (это пятистопный хорей с женскими рифмами по всему тексту, в первых двух строфах охватно-смежная рифмовка abba, а в последней - перекрестная abab), так и по содержанию. В данном тексте перед нами совсем иная героиня, она словно ангельское отражение, доставшееся в обладанье миру лав:, земному миру. Композиционно весь текст можно разделить в соответствии со строфическим делением на три части: а) это время сотворения Богом мира; б) характеристика героини; в) мир и познание героиней добра и зла в этом мире. Сотворенный Богом мир характеризуется Гумилевым как новый, синий и беззвездный, он действительно новый, только что сотворенный, так как ад еще молчал, и в мире не было грешников. Образ этого мира невольно вызывает в памяти образ нового мира в стихотворении 'Слово': В оный день, когда над миром новым / Бог склонял лицо Свое, тогда / Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города. // И орел не взмахивал крылами, / Звезды жались в ужасе к луне
В первой части акростиха ангел, легший у края небосклона, удивлен безднам сотворенного мира, он лишь наблюдает за этим миром, но не является его обитателем. Его можно противопоставить небесному диву первого текста, принесшему алмазный город на берегу ручьев прозрачных. Принадлежность дива к падшим ангелам можно объяснить и тем, что он 'в восточнославянской мифологии демонический персонаж' Таким образом, и на 'ангельском уровне' эти два текста контрастны.
Во второй части стихотворения дается образ героини. Это существо почти неземное, эфемерное, некая сильфида. Эпитеты (алый, робкий, хрупкий), с помощью которых автор рисует облик своей возлюбленной, ярко и точно характеризуют генитивные метафоры (крови: биенье, рук испуг и содроганье): Алой крови робкое биенье, Хрупких рук испуг и содроганье. Она, почти неземная, идеальное представление о девственно непорочной чистоте, вся хрупкость и нежность, наконец, - Ангела святое отраженье - достается в обладанье миру лав, миру душных роз.
В третьей строфе, открывающейся безличной конструкцией Тесно в мире!, поэт будто хочет сказать, что его избранница не для мира сего, но все-таки он благословляет ее земной путь: Пусть живет, мечтая /О любви, о грусти и о тени. Он оставляет ей только мечты: Если сравнивать последние строфы текстов, то нельзя не заметить их противопоставленности, контрастности. В первом случае взор героини (Отравы полный и обманов) позволяет представить искушенную в любви жрицу, которая владеет не только садами высоких сикомор, но и сердцами (Там пилигрим / Хранит обет любви неясной. Мы все склоняемся пред ним:). Этим самым автор намекает на то, что и он (Мы все:) не свободен от чар женской красоты. Здесь уместно сказать, что эта тема - жажда любви и страдание от этой любви - является сквозным мотивом в творчестве Гумилева. Во втором случае мы видим образ любви идеальной, возвышенной, неземной. Чем утолить этой героине ее высокие мечты?! Кроме познания добра и зла в реальной жизни, от чего ни один из смертных не застрахован, ей остается жить в своих иллюзиях, В сумраке предвечном открывая / Азбуку своих же откровений. Сумрак предвечный перекликается с определением сумрачный первого акростиха (В садах высоких сикомор, / В аллеях сумрачных платанов.), но это не только однокорневой повтор. Высокие и раскидистые платаны действительно создают густую тень даже в жаркий полдень. В последнем же двустишии второго акростиха речь идет не просто о сумраке, а сумраке предвечном, то есть до сотворения мира. Семантически нагруженным также оказывается здесь однокорневой повтор открывая / Азбуку: откровений, так как эти лексемы актуализованы постпозицией в стихе, за счет чего они получают не только логическое ударение, но и приращение смысла о вечной неутоленности идеальной любви.
Завершая анализ акростихов, подчеркнем важность каждого из них в создании образа той, кому они посвящены. На наш взгляд, их героини - это две половины одного целого, которые находятся в вечном противоборстве.
Обратимся к ахматовским стихам.

ДРУГОЙ ГОЛОС
1
Я с тобой, мой ангел, не лукавил,
Как же вышло, что тебя оставил
За себя заложницей в неволе
Всей земной непоправимой боли?
Под мостами полыньи дымятся,
Над кострами искры золотятся,
Грузный ветер окаянно воет,
И шальная пуля над Невою
Ищет сердце бедное твое.
И, одна в дому оледенелом,
Белая лежишь в сиянье белом,
Славя имя горькое мое.

7 декабря 1921
Петербург

2
В тот давний год, когда зажглась любовь,
Как крест престольный, в сердце обреченном,
Ты кроткою голубкой не прильнула
К моей груди, но коршуном когтила.
Изменой первою, вином проклятья
Ты напоила друга своего.
Но час настал в зеленые глаза
Тебе глядеться, у жестоких губ
Молить напрасно сладостного дара
И клятв таких, каких ты не слыхала,
Каких еще никто не произнес.
Так отравивший воду родника
Для вслед за ним идущего в пустыне
Сам заблудился и, возжаждав сильно,
Источника во мраке не узнал.
Он гибель пьет, прильнув к воде прохладной,
Но гибелью ли жажду утолить?

7 - 8 декабря 1921
Петербург


Напомним, что этот цикл создан спустя три месяца после расстрела Н. Гумилева, в зимнем военном Петербурге 1921 года. Заглавие этого короткого цикла, 'Другой голос', настраивает на что-то неожиданно-новое, и действительно, уже с первой строки ясно, что это другой голос. Муза Ахматовой говорит голосом убитого поэта. Первое стихотворение словно передает взволнованный голос поэта, уже покинувшего эту бренную землю. Ахматова продолжает монолог акростиха, принимая его пророческий смысл. Да, его автор не лукавил, когда утверждал, что в этом мире ее душе будет тесно. Кстати, следует заметить, что эти тексты совпадают не только по размеру (пятистопный хорей). Первое стихотворение по своей форме идентично этому акростиху, оно представляет собой 12 строк со смежными рифмами в первых 8 стихах, а далее имеет охватно-смежные рифмы. Они почти все женские, как и во втором акростихе, кроме 9-го и 12-го стихов.
Речь от первого лица с обращением мой ангел также указывает на перекличку со вторым акростихом. Роль обращения весьма значительна для понимания глубины и этого текста, и межтекстовых связей. Обращения и второе лицо способны устранить временную преграду между адресатом и адресантом, этот прием сближает во времени то, что в действительности уже невозможно соединить, сблизить. Об этом замечательно написала И.И. Ковтунова: 'Вступление в диалог не только приближает адресата к говорящему, но и говорящего к адресату. Сознание поэта способно к свободному передвижению в географическом пространстве и историческом времени. Поэтический мир, представленный в произведении, может, таким образом, приобретать широкие социальные или исторические рамки - вследствие сближения отдаленных в пространстве и времени лиц' .
В структуре текста можно выделить три части: а) первые четыре стиха, заканчивающиеся риторическим вопросом, который передает авторское нескрываемое удивление Как же вышло:? б) описание зимнего военного Петрограда; в) одиночество в оледенелом дому.
Суровый пейзаж военного разрушенного Петрограда передает жестокое время гражданской войны. Перед нами возникает мрачная картина, эпический характер которой создан благодаря такому приему, как синтаксический параллелизм: Под мостами полыньи дымятся, Над кострами искры золотятся:. Следует обратить внимание и на глагольные смежные рифмы в первой части стихотворения, которые благодаря повтору в постпозиции строки придают смыслу текста особую динамику, наполняют его не только зрительными (полыньи дымятся:искры золотятся), но и слуховыми образами (грузный ветер окаянно воет). Метафорически насыщенными в тексте оказываются эпитеты: земная непоправимая боль, грузный ветер, окаянно воет, шальная пуля, сердце бедное, дом оледенелый, имя горькое. Все они имеют негативную коннотацию и способствуют сгущению семантики неволи - метафора неволя боли (вспомним образ тесного мира - Тесно в мире! - из акростиха): Как же вышло, что тебя оставил / За себя заложницей в неволе / Всей земной непоправимой боли?
Особого внимания заслуживает эпитет белый. Он возникает в последнем композиционном фрагменте текста и создает контраст предыдущей части, так как именно конец стихотворения имеет положительное, утверждающее значение: Белая лежишь в сиянье белом, / Славя имя горькое моё. Эта предпоследняя строка стихотворения имеет кольцевую структуру - определение белый открывает и завершает её. В таком положении эпитет белый по закону стихового ряда концентрирует свою признаковость и способствует расширению семантического поля. Образ героини приобретает зримые признаки святости, ангельского сходства Обращение мой ангел в начале стихотворения становится здесь зримым образом. Этому способствует и лексема сиянье, указывающая на источник света, некий, может быть, нимб. Таким образом, в этом стихотворении происходит перекличка со вторым акростихом, где она представлена как ангела святое отраженье. Ангельское начало побеждает в героине. Поэтому, несмотря ни на что: ни на военное положение, ни на голод, ни на оледенелый дом, - она славит горькое имя убиенного поэта.
Кроме того, здесь уместно, как мы считаем, вспомнить более раннее стихотворение Гумилева 'Мне снилось:' (сборник 'Романтические цветы'), весь контекст которого формирует образ рая. В нём эпитет белый, усиленный контактным повтором и за счет этого создающий концентрацию признака (Два белые, белые гроба / Поставлены рядом), вызывает ассоциации с образом рая, во всяком случае признак белый, как и розовый, и золотой, а также голубеющий являются в поэтике Гумилева цветовыми носителями рая. Для убедительности приведём примеры из таких произведений Гумилева, как стихотворения 'Баллада': Ты знала всё, ты знала, что и нам /Блеснет сиянье розового рая; 'Христос': Ведь не домик в Галилее / Вам награда за труды, - / Светлый рай, что розовее / Самой розовой звезды; 'Нет тебя тревожней и капризней:': Пред тобой смущенно и несмело / Я молчал, мечтая об одном: / Чтобы скрипка ласковая пела / И тебе о рае золотом). Возвращаясь к структурно-семантическому значению эпитета белый в тексте 'Мне снилось', укажем на повтор первой строфы в конце стихотворения (лишь с одной заменой в начале строфы Мне снилось на Свершилось). Содержание промежуточных второй и третьей строф насыщены признаками неземного пребывания, когда светлая душа, оставляя тело, свободно уходит в иной мир, в пределы рая. Поэтому повторное словоупотребление эпитета белый в конце стихотворения закрепляет этот образ рая. Подобное происходит и в конце 'Я с тобой, мой ангел, не лукавил:': кольцевой повтор эпитета и весь контекст последнего двустишия создают осиянный образ музы-ангела, обитателя небесных сфер, славящего 'имя горькое':
Второе стихотворение ДГ носит ретроспективный характер, его сюжетная канва развертывается, как свиток памяти, это повествование о несчастной любви поэтов, которое сменяется ёмким образом-уподоблением, завершающимся риторическим вопросом: 'Но гибелью ли жажду утолить?' В отличие от акростихов и первого текста ДГ это нерифмованный белый стих, состоящий из 17 строк. Этот текст также делится на три композиционные части: а) первые шесть стихов - воспоминание о том, как начиналась любовь; б) следующие пять стихов - это возмездие за отречение от любви; в) последние шесть стихов - развернутое сравнение (уподобление).
Главным художественным приёмом в первой части становится антитеза, которая позволяет развивать мысль о противоборстве героев за счет использования контекстуальных антонимов: голубка - коршун (Ты кроткою голубкой не прильнула / К моей груди, но коршуном когтила:), любовь - измена, крест престольный - вино проклятья (В тот давний год, когда зажглась любовь, / Как крест престольный в сердце обречённом: - Изменой первою, вином проклятья / Ты напоила друга своего). В приведённых примерах подчеркнём важную роль тропов и фигур в создании образности: эпитеты (кроткою голубкой, в сердце обречённом); метафоры (зажглась любовь, изменой: вином проклятья : напоила), сравнения (как крест престольный, голубкой не прильнула, коршуном когтила). Несмотря на столь резкое противопоставление, в этом контексте всё же не возникает мотива упрёка или обиды. Это можно объяснить и тем, что уже в первом стихотворении этого цикла дан образ бедного сердца героини (И шальная пуля за Невою / Ищет сердце бедное твоё). Именно образ сердца объединяет оба ахматовских стихотворения ДГ и перекликается с этим образом в поэтике Гумилева. В этом любовном поединке, любви-борьбе нет победителей, это подтверждают эпитеты: у неё бедное сердце, а его - обреченное.
Вторая часть (возмездие) представляет собой оппозицию первой, в ней передаются муки любви, выпавшие на долю героини. Важными для семантики этого фрагмента являются оценочные слова жестоких губ, молить напрасно, сообщающих контексту негативный смысл. Кроме того, этот же смысл придают тексту и отрицательные конструкции: И клятв таких, каких ты не слыхала, / Каких еще никто не произнёс.
В развернутом сравнении третьего фрагмента использован стилистический приём уподобления. Как отравлена первой изменой душа лирического героя, точно так же будет отравлена и сама героиня. Метафорический образ вина проклятья из первой части превращается здесь в целый ряд образов-событий, сменяющих друг друга. Острота переживания достигается еще и тем, что события в этом контексте разворачиваются не где-нибудь, а в пустыне, где ценность воды выше золота. Таким образом, отравленным оказывается самое драгоценное - вода (как для человеческого сердца - любовь). Её значение становится символически объемным, оно передаётся не одной лексемой, а синонимическим рядом: вода родника, источник, вода прохладная. Наконец, из источника жизни вода превращается в гибель: Он гибель пьет, прильнув к воде прохладной. Образ отравившего воду перекликается и на лексико-семантическом уровне со вторым акростихом, со взором, отравы полным и обманов. Этот взор, как показал анализ, принадлежит той, которая по своей сути противоположна славящей горькое имя поэта.
Итак, завершая эту статью, необходимо сделать вывод о том, что стихи ДГ являются интертекстуальными по отношению к акростихам Гумилева. В ДГ не только отражена поэтическая рефлексия Анны Ахматовой, осознавшей пророческий дар написавшего акростихи, но развиты их образные ряды, прежде всего образ самой Ахматовой в его цельности и противоречии, в неразделимом соединении двух начал - светлого и темного, ангельского и демонического - их вечной борьбе, происходящей в человеческом сердце.

В 1922 году Ахматова пишет еще одно стихотворение от мужского имени 'Предсказание', исполненное поэтики контраста. Данное стихотворение проливает свет на отношение Ахматовой не только к гибели Гумилева, но и на судьбоносную его роль в ее жизни, прежде всего в поэтической судьбе. Здесь ощущается и предсказание трагического пути самой Ахматовой. Для сопоставления можно назвать такие гумилевские произведения, как 'Счастье', 'Волшебная скрипка', 'Мой час' и др.

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Видел я тот венец златокованый...
Не завидуй такому венцу!
Оттого, что и сам он ворованный
И тебе он совсем не к лицу.
Туго согнутой веткой терновою
Мой венец на тебе заблестит.
Ничего, что росою багровою
Он изнеженный лоб освежит.

1922


 
Best Wallpapers For You Sugrob Soft: Софт Руссификаторы Mp3 Video и прочее Получить трафик